Уа-лай-ла я-ла-лай
Уа-лай-ла я-ла-лай
Уа-лай-ла я-ла-лай

Его мягкою постелью была черная земля.,.
Подушка его — чинаровые корни...
Одеяло его — голубое небо...
От голода кушал чинаровый лист...
От жажды пил росу...

Зелимхан писал много. Безграмотный Зелимхан писал. Он вовсе не был грамотен по-русски. Немного по-арабски. Прежде убийства Зелимхан старался отыскать возможность предупредить. Отвратить.
Добровольскому писал Зелимхан и приходил к не­му сам. Галаеву писал. Данагуеву тоже писал. Вер­бицкому, Моргания, Дудникову, Каралову тоже. Пи­сал почти сам: диктовал своим «письмоводителям» Бетыр-Султану и Бачи-юртовскому Гаккай-мулле.

«Когда восемь месяцев прошло, Бици и Зезык в Си­бирь отправили. Кеклхоевых — Нелхоевых отправили. Когда восемь месяцев прошло с тех пор, как Зелим­хан Андроникова убил.
Бици и Зезык в Минусинске были. В Минусинск писал им Зелимхан:
— Хорошо живется или плохо живется? Если пло­хо живется, я пойду в Турцию и оттуда с войском вер­нусь забрать вас.
— Отцу мы не могли писать. Мы так просто... зна­комым писали. Что ничего — хорошо живется нам.

Тотчас после Керкета Данагуев возвещал:
— Не взойдет еще два раза луна на небе, как аб­рек абреков — Зелимхан — будет убит.
И либеральный, даже кадетствующий «Терский Край» делал хорошие дела жирными заголовками, вроде. «Накануне ликвидации зелимхановской эпо­пеи».

Теперь Зелимхану сказали, что скоро его жену в Сибирь пошлют. Его детей тоже в Сибирь пошлют:
Муслимат, Энист, Магомета, и Омар-Али, и Ахмата, ко­торый в тюрьме родился, тоже в Сибирь пошлют. И Зезык с Солтамурада сыном — Ломали. И Кеклхое-вых. И Нелхоевых. Сказали еще, что в тюрьме лучше, когда деньги есть.

АЮБ ТАМАЕВ

В феврале 1911 года из Ростова-на-Дону во Влади­кавказ приехали какие-то два студента из анархистов.
Студенты приехали во Владикавказ. Рискуя по­пасть под одну крышу с Бици и Зезык, они связались с ингушами. С Зелимханом, который был в Алагире.
Не понимал долго Зелимхан, зачем он нужен сту­дентам,— шпионы, может быть.

На три эпохи имели всего две недели сроку ингу­ши. На уплату недоимок. На выселение с арендован­ных казачьих земель... На поимку Зелимхана...
Михеев-генерал не удовольствовался одним уда­ром, хорошим ударом по всему народу — начал бить по отдельным сельским обществам, придавленным весенней судьбой Цорха. Осенней судьбой Эрша и Нелха.

После Кизляра Зелимхан вернулся к семье. Что­бы передохнуть. Но мысль о Турции тревожными пре­дупреждениями стучалась в одинокую башню на паст­бищах. Думал, что Кизлярское дело — последнее, что уйдет из России с кизлярскими деньгами и вернется, как Саттархан. Но от Кизляра, от 5000, что могло до статься каждому из шестидесяти. Новое удумывать надо. И Зелимхан садился на коня. Уезжал.

Под ударами временно-охотничьего отряда выко­вывались враждебные царской администрации силы Чечни и Ингушетии. Они шли к Зелимхану, чтобы ор­ганизоваться политически. Но по-прежнему недовер­чивым, по-прежнему сторожким оставался Зелимхан. Как мюршид, требующий от посвящающегося в мю­риды богоугодности, требовал Зелимхан от приходив­ших к нему доказательств такого ухода от мирного житья, после какого нет возврата к нему. В свое вре­мя полицейскому Сулейману он предложил убить Стрижова. Вновь обращающихся он экзаменовал на­бегами: добивался того, чтобы создать кадры абреков-профессионалов.

В приказе по Терскому войску от 14 декабря пято­го года наказный атаман, он же начальник области, под влиянием общественной весны, долженствовав­шей кончиться через десяток дней введением военного положения, выражал надежду на то, что «развитие и просвещение изменят теперешнее грозное положение вещей и изгладят взаимные обиды и оскорбления мест­ных народностей».

И все-таки, если было до сих пор абречество Зе­лимхана индивидуальным, если было оно до сих пор обычным, таким, к какому привыкла чеченская придушенная беднота, то с этого дня, со дня убийства пол­ковника, Зелимхан вырос в глазах бедноты в героя. В Зелимхана харачоевского.

Бегством четверых было положено начало абреческой шайке Зелимхана. Шайка мыслится как воору­женная организация группы лиц. Зелимхановская шайка только год подходила под такое определение. Бежавшие четверо, вынужденные скрываться от глаз начальства, должны были держаться друг около дру­га, чтобы объединенными усилиями утверждать свое право на жизнь. Не легко давалось это утверждение. В нем выдерживал тот, у кого были крепче нервы.

Грозненская тюрьма — паршивенькая. Невзрач­ная, на широкой площади. Ермолов, рассказывают, крепость Грозную с тюрьмы начинал. Так и было. На Сунже — на левом берегу — тюрьму и крепость строи­ли, а на правом — чеченские приволья, солнцем опа­ленные, стыли. До сих пор еще в Грозном-городе вокруг тюрьмы крепостные валы и бойницы разглядеть можно.

Горская любовь.
Существовал взгляд, что у горцев такое чувство отсутствует вовсе. Обычай умыкания девиц или же приобретение себе жены через уплату энной суммы денег — калыма — был основанием для такого взгля­да, утверждением которого добивались все той же це­ли: доказать худосочность для культуры и цивилиза­ции горской породы людей. Людей, с позволения ска­зать.

Зелимхан был горец как горец, со всеми черта­ми настоящего горца, настоящего мужчины. Родина его.— Харачой. В дупле российского империализма родился Зелимхан. Первые впечатления детства у Зе­лимхана те же, что у каждого чеченца: Шамиль, вре­мя шариата. И горы. Дегалар Чермой-лам. Гиз-гин-лам.