http://iratta.com/ ru iratta.com : Осетия - Алания и Осетины - Аланы http://iratta.com/yandexlogo.gif http://iratta.com/ DataLife Engine http://iratta.com/materials/alany/2610-alanskoe-nasledie-i-nekotorye-osetino.html Приток новых археологических материалов в последние десятилетия существенно укрепил позиции «миграционистов», считающих алан выходцами из Азии (см., например, работы А.С.Скрипкина, Ф.Х.Гутнова, Т.А.Габуева, С.А.Яценко, Н.Е.Берлизова и др). Вместе с тем, нельзя не отметить слабой разработанности проблемы аланского наследства в культурах различных среднеазиатских этнических групп. Одним из перспективных методов выявления аланского наследия в Средней Азии может быть сопоставление пережитков домусульманских культов, верований, обрядов среднеазиатских народов с материалами традиционной этнографии осетин. Аланы 00mN1ck Fri, 18 Apr 2008 15:20:12 +0400 Приток новых археологических материалов в последние десятилетия существенно укрепил позиции «миграционистов», считающих алан выходцами из Азии (см., например, работы А.С.Скрипкина, Ф.Х.Гутнова, Т.А.Габуева, С.А.Яценко, Н.Е.Берлизова и др). Вместе с тем, нельзя не отметить слабой разработанности проблемы аланского наследства в культурах различных среднеазиатских этнических групп. Одним из перспективных методов выявления аланского наследия в Средней Азии может быть сопоставление пережитков домусульманских культов, верований, обрядов среднеазиатских народов с материалами традиционной этнографии осетин. В первую очередь нужно обратиться к тем элементам духовной культуры, которые являются наиболее сакральными и имеют консервативный характер. Одним из таких элементов являются погребально-поминальные традиции. Здесь мы сразу же находим целый ряд аналогий. У киргизов и казахов существует обычай делать тул, - изготавливать после смерти символическое изображение умершего: «По окончании похорон внутри юрты ставят наряженного болвана, перед которым мать, жены и дочери покойного каждое утро и вечер оплакивают умершего, вспоминая и восхваляя добродетели его... Спустя год после смерти снимают болвана,... сзывают родственников и соседей, угощают их и учреждают конский бег или байгу» (цит. по: Шишло,1975,с.249). Обычай делать изображения умерших существовал и у узбеков. Б.П.Шишло называет данный обычай общетюркским, хотя и отмечает, что он укоренился лишь в Средней Азии и совершенно неизвестен у тюркоязычных народов Саяно-Алтая (там же, с.251). Л.А.Чибиров, напротив, считает поклонение чучелообразным изображениям умерших характерным для иранцев, начиная со скифов, и приводит описание обряда бадæнтæ у осетин. В каждой семье, где в течение года кто-либо умер, делалось чучело из крестообразно скрепленных палочек, которое наряжалось во все новое... Мнимого покойника сажали у очага, за ним развешивали его оружие, трубку с табаком и т.п. Перед ним ставилась еда, ему подавалась выпивка; инсценировалось, будто он ест и пьет вместе с живыми. Трапеза прерывалась плачем и рыданиями женщин. На второй день после бадæнтæ устраивались скачки (Чибиров,1984,с.37-38). Буквальное повторение обряда зафиксировано у балкарцев, в этногенезе которых важная роль, как известно, принадлежит аланам. Интересно, что по-казахски тул означает женщину с коротко подстриженными волосами, а у осетин ритуал обрезания косы у вдовы был обязательным элементом похоронного обряда.В приведенных выше описаниях тул и бадæнтæ говорится, что обряд заканчивается ритуальными скачками. Такие скачки в честь покойного устраивались осетинами в день похорон или на годичных поминках и назывались дугъ или догъ (диг.). Аналогии известны у ряда народов Средней Азии (см.: Калоев,1971,с.229). По мнению В.И.Абаева, обычай этот принесен аланами на Кавказ из Средней Азии и его название восходит к тюркскому d'og, являющемуся вариантом распространенного тюркского jog – «погребальный обряд» (Абаев,1956,с.439).Упомянув о скачках в честь покойного, коснемся роли коня в погребальной обрядности. У каракалпаков погребальные носилки носят название агаш ат – «деревянный конь». В обрядовых песнях таджиков они также называются иногда «деревянный конь» - аспи чубин. Здесь уместно вспомнить обычай посвящения коня покойнику у осетин бæхфæлдисæн и их представления о передвижении души в загробный мир на коне, например, путешествие нарта Сослана на чудесном коне в царство Барастыра.Еще один древнейший обряд погребального цикла, сохранившийся у осетин, - соревнование в стрельбе на меткость хъабахъ. На верхушку высокого шеста хъабахъ прибивался деревянный крестик или кусок кожи. Сбивший выстрелом этот предмет получал приз - кинжал, пояс покойного или корова, привязанная к шесту. Данный обычай, также как и дугъ, несомненно, принесен из Средней Азии. Состязание в стрельбе из лука у узбеков, казахов и некоторых групп туркмен Хорезма также называется алтын-кабак. Абулгази в «Родословной туркмен» описывает данный обычай у огузов. Зафиксирован он и у горных таджиков (Васильева,1964,с.92).Приведенные этнографические параллели касаются похоронной и поминальной обрядности, однако, их круг можно значительно расширить. Интересны аналогии, касающиеся застольного этикета. В начале XX в. у казахов, киргизов и узбеков практиковался древний обычай ставить перед старшими за столом голову жертвенного животного и наиболее престижные его части - шею, курдюк и т.п. Такая же практика существует и у осетин. У казахов и осетин от головы жертвенного животного отрезается ухо и передается младшим. Характерно, что эти обычаи отсутствовали у соседних с осетинами кавказских народов, за исключением балкарцев и карачаевцев, имеющих, как уже отмечалось, общий с осетинами аланский этнический пласт (Калоев,1977,с.153).Значительное количество аналогий выявил сравнительный анализ исторического фольклора тюркоязычных народов Приаралья и осетинского нартовского эпоса (см. Толстова,1979,с.154-158; 1984,с.188). Отмечено сходство осетинского орнамента с орнаментом казахов Приаралья, каракалпаков Хорезма, части туркмен, киргизов и узбеков (Калоев,1977,с.153), близость растительных узоров на вышивках и ювелирных украшениях туркмен-иомутов и осетин (Васильева,1973,с.12).Число приведенных примеров может быть увеличено во много раз. Нам даже представляется не самым перспективным такой «экстенсивный» метод простого накопления аналогий, носящий скорее описательный, чем научно-исследовательский характер. Не всегда можно уверенно говорить именно об аланском наследстве в культуре современных народов, поскольку мы часто не знаем, с каким из многочисленных восточноиранских этносов нужно связывать возникновение того или иного верования, обряда и т. п., к какому времени оно относится. Исходя из этого, представляется более перспективным сузить круг поиска и ограничиться этнографическими аналогиями осетин и оламов - туркменского племени, чье происхождение ряд авторов напрямую связывают с аланами.О средневековой истории племени олам практически ничего не известно. Устные предания гласят, что оламы некогда жили на полуострове Мангышлак, где у них было большое укрепление под названием Алан. Продолжительное время они населяли местность Вас или Уаз на юге Хорезма (Бахтиаров,1930,с.40). Об аланах, населявших Хорезм, нам хорошо известно; именно здесь, а не на Мангышлаке, находилась крепость Алан-кала. Хорезм вообще достаточно насыщен аланскими топонимами. Пребывание алан в местности Уаз (Вас) на юге Хорезмской области также подтверждается топонимикой. В северной части этого урочища находится русло древнего канала Ходжа-мияр-алан. В низовьях канала - развалины с тем же именем. В том же районе находятся остатки крепости Мириш-кала (Вайнберг,1962,с.45), название которой, вероятно, связано уже непосредственно с племенем олам, одно из родовых подразделений которого называется Мириш-кар (Бахтиаров,1930,с.39). Чрезвычайно интересно, что топоним Уаз отмечен и в Северной Осетии. Так называется горная вершина к северу от с. Донифарс в Дигорском районе (Цагаева,1975,с.303). Ряд этнографических особенностей отличает оламов от остальных туркмен. Так, у них не распространено практикующееся в свадебной обрядности народов Средней Азии, включая туркмен, возвращение невесты в дом отца до выплаты женихом калыма (Бахтиаров, 1930,с.39). Но у оламов зафиксирована отсутствующая у туркмен практика обручения в младенческом возрасте. Она в той или иной мере известна у ряда народов. У осетин, например, родители новорожденных давали друг другу соответствующее обещание, которое закреплялось надрезами на ручках люлек. Название данного обычая у осетин авдæнмæ фидыд означает «колыбельный сговор» и совпадает с казахским бесик куда (Арынбаев,1989,с.250) и таджикским говорабахш (Кисляков,1959,с.75).В отличие от туркмен в быту оламов существуют женские танцы депт (Бахтиаров,1930,с.39). К сожалению, нам неизвестна их семантика, однако, если они не были вытеснены шариатом, можно предположить их особую важность, культовый характер. В таком случае их можно сопоставить с известными в осетинском быту обрядовыми женскими танцами устыты кафт, исполнявшимися во время засухи и посвященными Уацилла (подробнее см.: Туганов,1957,с.14-15).Несколько слов об особенностях оламской одежды. В прошлом папахи оламов были высокими, с верхом из цветной материи (Бахтиаров,1930,с.39). В Средней Азии меховые шапки типа папахи делались невысокими, приплюснутыми и широкими (Сухарева,1954,с.328-329). На Кавказе папаха - излюбленный мужской головной убор. Для адыгских народов характерны низкие папахи, а у осетин, ингушей и чеченцев бытовали также папахи с высоким меховым околышем и верхом из ткани (Студенецкая,1989,с.35,табл.3). Обычно высокие папахи с суконным или бархатным верхом надевались осетинами в торжественных случаях (Гаглоева,1964,с.228). Вероятно, именно такими были в прошлом и папахи туркменов-олам.Говоря об оламской женской одежде, хочется обратить внимание на традиционный головной убор хасава. Это довольно сложная конструкция (см.: Винников, 1968,с.340-341) с серебряными украшениями, которые не имеют ни археологических, ни этнографических параллелей в Средней Азии. Однако эти украшения очень близки по форме и характеру орнамента средневековым аланским украшениям из могильников VI-VIII вв. Верхняя Рутха, Камунта, Чми в Осетии (Васильева,1979, с.201).Туркменские нагрудные и наплечные серебряные украшения текинцев, иомутов и сарыков гульяка и бозбент не известны соседним народам, но аналогичны золотым и бронзовым украшениям из могильников VI-VIII вв. в Северной Осетии (Васильева,1977,с.100). Типичные для западных и северных туркмен формы серег и подвесок не находят аналогий в археологическом и этнографическом материале Средней Азии. Однако, на Северном Кавказе, в средневековых склепах горной Ингушетии XV-XVII вв., найдены височные подвески, очень близкие и по форме, и по размерам к иомутским круглым серьгам гулак-халка (Васильева,1979,с.201). Можно упомянуть также каракалпакские ритуальные браслеты жез-билезик, напоминающие браслеты из погребений Миздахкана VII-VIII вв. и аналогичные аланским браслетам VI-IX вв. из ряда северокавказских катакомбных могильников (Есбергенов,1989, с.61).Возникает закономерный вопрос: если перечисленные выше украшения фиксируются у средневековых алан на Кавказе и продолжают существовать на их прежней родине - в Средней Азии, то почему они отсутствуют в декоративно-прикладном и ювелирном искусстве их потомков осетин? Вероятнее всего, они исчезли из обихода в позднее средневековье под влиянием местных кавказских украшений.Надеемся, дальнейшее изучение прошлого и настоящего народов Средней Азии и Кавказа принесет дополнительные факты, которые позволят более детально выяснить роль алан в истории этих народов.Цуциев Асланпри использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/materials/skify/2600-osetiny-i-nasledie-velikojj-stepi.html Великая Степь раскинулась широким поясом от Северного Причерноморья на западе до Алтая и Монголии на востоке, охватывая значительную часть Южной Сибири и Центральной Азии. Более трех тысяч лет назад на этих безбрежных просторах начал формироваться чрезвычайно оригинальный тип кочевого хозяйства, пришедший на смену скотоводческо-земледельческому оседлому быту. Эти важные перемены были вызваны целым рядом причин: изменение климата привело к высыханию степи, была освоена верховая езда на лошади, изменился состав стад (в них стали преобладать овцы и лошади, способные зимой добывать подножный корм). Эпоха ранних кочевников совпала со временем, когда человечеством был сделан важнейший исторический шаг – началось использование железа как основного материала для изготовления оружия и орудий труда. Скифы, Сарматы, Аланы 00mN1ck Wed, 09 Apr 2008 15:56:48 +0400 «Предки осетин входили в состав тех иранских кочевых племен, которые были известны за многие столетия до Р.Х. под именем сарматов и отчасти скифов… Может быть, к тем же иранским племенам принадлежали далее на востоке массагеты и некоторые другие племена, известные древним персам под именем саков».В.Ф. Миллер, 1887 г.Великая Степь раскинулась широким поясом от Северного Причерноморья на западе до Алтая и Монголии на востоке, охватывая значительную часть Южной Сибири и Центральной Азии. Более трех тысяч лет назад на этих безбрежных просторах начал формироваться чрезвычайно оригинальный тип кочевого хозяйства, пришедший на смену скотоводческо-земледельческому оседлому быту. Эти важные перемены были вызваны целым рядом причин: изменение климата привело к высыханию степи, была освоена верховая езда на лошади, изменился состав стад (в них стали преобладать овцы и лошади, способные зимой добывать подножный корм). Эпоха ранних кочевников совпала со временем, когда человечеством был сделан важнейший исторический шаг – началось использование железа как основного материала для изготовления оружия и орудий труда. Аскетичная и чрезвычайно рациональная жизнь номадов протекала по своим суровым законам, требовавшим хороших воинских навыков и владения верховой ездой, постоянной готовности к захвату чужого имущества и защите своего. Скот был для них главным мерилом благосостояния, он же давал им все необходимое: пищу, одежду и кров. По мнению современных исследователей кочевого мира, почти все номады степной Евразии (кроме самых восточных окраин – части Монголии, Маньчжурии) в ранний период были ираноязычными. Господство ираноязычных кочевников в Степи длилось более тысячи лет (с VIII-VII вв. до н.э. по первые вв. н.э.). Временем подлинного расцвета иранского кочевого мира была скифская эпоха. Политическая история многочисленных скифских племен и их сородичей (савроматов, исседонов, саков, даев, массагетов, тохаров…) известна фрагментарно. Античные авторы главным образом описывают их военные походы и деяния крупнейших вождей. Относительно подробную характеристику быта, религии и традиций мы находим лишь у Геродота, названного Цицероном «отцом истории». О культуре североиранских племен долгое время было известно еще меньше. Лишь со второй половины XIX века в ходе раскопок скифских курганов на Украине и Северном Кавказе и анализа отдельных сибирских находок постепенно сложилась новая научная дисциплина – скифология, основателями которой стали крупные русские историки и археологи И.Е. Забелин, В.В. Григорьев, М.И. Ростовцев, Б.Н. Граков. Несмотря на различия в культуре кочевых племен, скифологами выделено три важнейших элемента, свидетельствующих об их генетической общности. Это так называемая «скифская триада»: скифо-сибирский звериный стиль в искусстве, определенные категории оружия (небольшие луки и кинжалы-акинаки) и конское убранство. Самым ярким явлением в искусстве племен Великой Степи скифской эпохи является скифо-сибирский звериный стиль. Изображения животных или отдельных частей их тел являются знаковыми, имеют глубокий смысл, который пока не совсем раскрыт. Кто-то видит в них древние племенные тотемы, кто-то зооморфные инкарнации божеств, кто-то символы мироздания, точнее трех его зон (птицы – верхний, небесный мир, копытные – средний, земной мир, а хищники, пресмыкающиеся и рыбы – нижний мир смерти). Особенностями звериного стиля являются: способ моделировки поверхности тела, акцентирование определенных признаков животного и, наконец, передача поз. Несмотря на прекрасное знание повадок и облика зверей, мастера часто намеренно придают им далекие от реальности позы. Так, барс предстает свернувшимся в кольцо, многие животные имеют эффектно перекрученные тела, олень или стоит «на цыпочках», или изображен с подогнутыми ногами. В природе ни лежащий, ни бегущий галопом олень не может оказаться в таком положении. Устойчивость этих композиционных схем во времени и пространстве говорит об их глубокой символичности и сакральном содержании. Суть их – предмет огромного количества исследований, число которых растет с каждым годом. Давая самые разные трактовки зооморфным изображениям, ученые единодушны в одном – искусство звериного стиля – это знаковая система, своеобразный код, несущий идеологическую информацию. В III веке н.э. скифов сменяет новая волна кочевников, которые «опустошили значительную часть Скифии и, поголовно истребив побежденных, превратили большую часть страны в пустыню» (Диодор Сицилийский). Они, как и скифы, пришли с востока и получили у античных авторов общее наименование «сарматы». Номенклатура сарматских племен довольно обширна, мы знаем о существовании нескольких кочевых союзов: сираки, аорсы, языги, роксоланы… Их культура во многом близка культуре скифов, что объясняется общими корнями, языковым и религиозным родством. Сарматский звериный стиль генетически продолжает развитие скифских традиций, сохраняя ту же идеологическую символику. В то же время сарматское искусство – это новый культурный феномен, рожденный новой эпохой. Наивысшего расцвета культура сарматов достигла на рубеже эр, когда их тяжеловооруженная конница господствовала на огромной территории от Заволжья до Дуная. Захоронения сарматских вождей не менее скифских поражают обилием золотых изделий, украшенных уже хорошо знакомыми нам оленями, лосями, хищниками и фантастическими существами. Как и в скифском искусстве, они предстают в одиночных композициях или в сценах терзания. Сарматы стали декорировать вещи вставками из цветных камней, сделав полихромный стиль отличительной чертой своего искусства. В I веке н. э. от Приаралья до Дуная происходит возвышение нового североиранского этноса – алан. Вот что пишет о них латинский историк Аммиан Марцеллин: «аланы занимают простирающиеся на неизмеримое пространство скифские пустыни… Мало-помалу они подчинили себе в многочисленных победах соседние народы и распространили на них свое имя, как сделали это персы». Аланы принимали участие в Маркоманских войнах на Среднем Дунае, совершали набеги на Мидию, Каппадокию и Армению, контролировали Шелковый путь. Господству алан в Степи положило конец гуннское вторжение 375 года н.э. Значительная их часть вместе с гуннами и готами ушла в Европу, оставив свой след в виде многочисленных топонимов на территории Франции, Швейцарии, Италии, Испании, Португалии. Принято считать, что аланы с их военной организацией, культом меча и воинской доблести, почтительным отношением к женщине стоят у истоков зарождения европейского рыцарства и рыцарского этикета. По образному выражению итальянского историка Франко Кардини, «ветер степей шумит в ветвях древа средневекового рыцарства».В течение всей эпохи средневековья аланы оставались заметным явлением в военно-политической истории, в их искусстве зримо ощущается наследие Великой Степи. Часть аланского населения, осев в горных районах Северного Кавказа, смогла сохранить свой язык и стала этнической основой в формировании современных осетин.Культурное наследие североиранских народов во многом еще не понято. Что означают те или иные изображения и орнаментальные мотивы, зафиксированные типичные элементы погребальных обрядов (форма усыпальницы, наличие в ней угольной подсыпки, определенный набор предметов)? Археологам и искусствоведам в условиях дефицита информации приходится балансировать между двумя крайностями: расплывчатыми, слишком осторожными (и потому мало что говорящими читателю) формулировками, с одной стороны, и безудержной фантазией - с другой. К счастью, в нашем случае имеется возможность и третьего пути - корректного привлечения материалов осетинской этнографии.Многие черты традиционной осетинской культуры несут отпечаток глубокого архаизма. К ним относятся ее наиболее сакральные, а потому и наиболее консервативные элементы, противостоящие вызовам времени: орнаментика, погребальная обрядность, ритуальная пища, фольклорные сюжеты… Одним из первых на это обратил внимание замечательный русский ученый, академик Всеволод Миллер. Его статья «Черты старины в сказаниях и быте осетин» (1882) положила начало ретроспективному поиску архаичных элементов в материальной и духовной культуре осетин конца XIX - начала XX вв. Автором с поразительной наблюдательностью были показаны параллели между скифским бытом по Геродоту и некоторыми обычаями эпических нартов. Тем самым подтверждалась как глубокая древность отдельных сюжетов осетинской Нартиады, так и культурно-генетическая диахронная преемственность осетин от скифов, шире говоря от древней североиранской среды. Данное направление поисков было продолжено и успешно дополнено В. И. Абаевым, Ж. Дюмезилем и многими другими исследователями. Сегодня именно архаичные черты осетинской культуры позволяют прочитать и понять тот знаковый символический код, о котором говорилось выше.Приведем несколько примеров. В могилах евразийских номадов античного времени встречаются оселки, сделанные из ценных, пестрых пород камня (яшма, змеевик, порфир, агат), иногда снабженные рукоятями с золотой обкладкой. Они обычно не имеют следов износа; их сигаровидная, как правило, форма малоудобна для заточки, да и сам материал не подходит для роли точильного камня. Относительно их функции высказаны различные предположения: оселки имели культовое назначение, например, предохраняли от «дурного глаза», они были инсигниями власти, атрибутом степной аристократии и даже играли роль поясного замка-застежки. Несколько иное объяснение нам дает нартовский эпос, где наряду с обычными, упоминаются оселки, обладающие магическими свойствами. Прикосно¬вение их помогает колдунье залечивать раны, а в исключи¬тельных случаях якобы способно оживить мертвеца. Иными словами, магические оселки имеют функции, противоположные обычным (не заостряют ножи и кинжалы, а ликвидируют последствия их применения). В Государственном Эрмитаже хранится одно чрезвычайно интересное надгробие из некрополя Пантикапея. Оно датируется рубежом эр и принадлежит некому Левкию, сыну Фарнака, вероятно, сармату. На этом подростковом надгробии изображен редкий сюжет, не имеющий соответствия в тогдашней греческой религиозной традиции и пока не разъясненный: юноша стреляет из лука, за ним мальчик ведет под уздцы коня. Если мы обратимся к поминальным традициям осетин, то, напротив, параллель данному сюжету обнаружить нетрудно. На поминках в день похорон еще в начале ХХ века устраивалась ритуальная стрельба из лука в цель. Главным призом побе¬дителю в стрельбе был конь. Аналогичный обычай фиксируется у некоторых народов Центральной Азии и считается сармато-аланским наследием, реликтом домусульманских верований и обрядов.Чрезвычайно широко распространенной находкой в аланских катакомбных погребениях являются небольшие железные тесла, которыми и выбирались в глинистой почве камеры-усыпальницы. С какой же целью данное орудие труда аланы оставляли в могиле? Обратимся к осетинской этнографии. В 1846 г. академик Андреас Шегрен писал, что могилу у осетин «засыпают родственники, бросая лопатки на могиле из опасения, чтобы лопатки, принесенные в дом, не принесли несчастья». Осетины и сейчас не приносят с кладбища лопаты; более того, несколько человек, засыпающих могилу по очереди, не передают лопату друг другу из рук в руки, а, как правило, кладут ее на землю, опять-таки опасаясь передать несчастье «по эстафете». Вероятно, и у алан однажды использованные для приготовления погребального сооружения тесла считались приносящими несчастье и оставлялись в катакомбах. Еще одно интересное явление, фиксируемое на аланских могильниках – захоронения с мельничными жерновами. Использование жернова вместо обычного закладного камня в камере катакомбы неоднократно встречается, к примеру, на Змейском могильнике. Что стоит за этой странной аланской традицией? За ответом мы вновь обращаемся к осетинскому быту. В фольклоре осетин известен целый ряд проклятий, где пожелание смерти, гибели выражается формулой: «Чтобы твои жернова вертелись на твоей груди», «Да закроют вход в твою могилу твоим жерновом»... Интересно, что в далеком прошлом (а в ряде мест горной Осетии еще в 20-е годы XX века) жернова действительно использовались в погребальной обрядности – жернов возлагался только на могилу последнего представителя семьи или рода. Таким образом, приведенное проклятие означает не просто пожелание смерти, а пожелание пресечения рода. Известный кавказовед Е.И. Крупнов полвека назад отметил, что «органическая связь средневекового аланского погребального обычая заваливать входы в катакомбы мельничными жерновами с фольклорными данными современных осетин позволяет окончательно решить вопрос о генетической преемственности осетин от аланской этнической среды». И еще одна цитата из Ф.Кардини: «Мифорелигиозные представления, относящиеся к смерти и напоминающие скифские, сохранившиеся у других иранских народов, например сарматов, и сегодня еще бытуют в кавказском фольклоре, особенно среди осетин – прямых потомков аланов».Количество примеров, подобных приведенным, может быть многократно увеличено. Они подводят нас к простому и логичному выводу: скрупулезное ретроспективное историко-культурное изучение осетинского фольклора, этнографии, языка – этого живого наследия Великой Степи способно помочь нам в понимании многих ее древних загадок. Современное осетиноведение – ключ от двери, за которой она простирается…Аслан Цуциевпри использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/materials/alany/2597-o-state-a-bakhtiarova-oskolki.html В 1930 г. в журнале «Туркменоведение», издававшемся в Ашхабаде совсем недолго и совсем небольшим тиражом была опубликована статья этнографа А.Бахтиарова «Осколки «исчезнувших» аланов». Сегодня, спустя 78 лет после выхода, работа стала библиографической редкостью и отчасти утратила свою научную ценность, однако, она интересна историографически, как одна из первых в отечественной науке публикаций, посвященных участию алан в этногенезе туркмен. Аланы 00mN1ck Mon, 07 Apr 2008 18:06:53 +0400 В 1930 г. в журнале «Туркменоведение», издававшемся в Ашхабаде совсем недолго и совсем небольшим тиражом была опубликована статья этнографа А.Бахтиарова «Осколки «исчезнувших» аланов». Сегодня, спустя 78 лет после выхода, работа стала библиографической редкостью и отчасти утратила свою научную ценность, однако, она интересна историографически, как одна из первых в отечественной науке публикаций, посвященных участию алан в этногенезе туркмен. Наиболее ранними из известных мне исследований по данной проблеме являются статьи крупного антрополога Л.В. Ошанина, в 20-гг. XX в. начавшего разработку гипотезы скифо-сарматского происхождения туркмен, основанной на анализе краниологического материала. В последующее время как наши, так и зарубежные ученые будут неоднократно возвращаться к вопросу об участии северных иранцев в этногенезе народов Центральной Азии. К 50-м гг. стало совершенно очевидно, что сначала сако-массагетские, а затем сарматские и аланские племена стали основой, фундаментом для формирования целого ряда восточных этносов. Подтверждением этому служат данные археологии, языка, антропологии и т.д. Важно заметить, что эти данные широко привлекаются центральноазиатскими историками для этногенетических реконструкций, российские же алановеды эту страницу аланской истории в большинстве случаев игнорируют. История восточных алан незаслуженно продолжает оставаться в тени. Именно это и обусловило наше внимание к давно забытой статье А.Бахтиарова. В алановедческой литературе весьма редко встречаются сноски на эту работу, а неспециалистам она практически неизвестна, поэтому мы приводим ее текст дословно:А.Бахтиаров «Осколки «исчезнувших» аланов»Под названием аланов до III века существовало крупное племя кочевников-наездников, принадлежавшее к сарматам. Аланы, или ассы, занимали в то время равнины Северного Кавказа, вплоть до Дона, и в 375 году были покорены гуннами.Аланы в 410 году проникли вместе со свевами и вандалами в Испанию, затем осели в Португалии, но под напором вестготов, принуждены были вместе с вандалами перебраться в Африку. Такова краткая историческая справка об аланах, исчезнувших в далеком прошлом.При изучении племенного состава туркмен, удалось выяснить, что незначительная часть аланов (их потомков) проживает в ТССР и сопредельных с нею странах.В частности, в Туркмении аланы встречаются под названием олам в Серахском районе, в составе племени Салыр (ветвь «караман») и улам, в Ходжамбасском районе, где они живут обособленно от туркмен-арсаринцев, сохраняя чистоту крови, не смешиваясь с другими, в том числе и турецкими племенами.В отличие от туркмен, в быту аланов существуют женские танцы, так называемые «депт». Обычай кайтарма (возвращение жены в дом отца до выплаты калыма), широко распространенный у всех туркменских племен, у аланов не распространен. Своих дочерей аланы не выдают в другие туркменские племена; больше того, внутри своего племени, из одного рода в другой выдают в исключительных случаях и при условии повышенной платы (калыма) за невесту.Заслуживает также внимания следующая бытовая особенность аланов, которая не встречается у туркмен: при рождении в семье дочери, сосед, имеющий сына, в день рождения приходит во двор новорожденной и своей папахой «подметает» двор, что обозначает желание взять новорожденную своему сыну. После этого, вплоть до совершеннолетия, отец или мать жениха ежегодно в дни праздников Курбана и Ураза-Байрама приносят будущей снохе пищу (плов или козленка), а иногда вместо съестного дарят платок, кушак и т.д.По заявлению стариков, в далеком прошлом папахи аланов формой напоминали шапки русских казаков, - высокие, с верхом из цветной материи, причем преобладал цвет синий и красный. Во времена эмира бухарско-го, особенно до прихода русских в Бухару, аланы не подчинялись казийскому суду, а разрешали все возникавшие у себя споры и тяжбы на основе своего обычного права (адата).Мужчины у аланов предпочитали белый цвет платья. При женитьбе у них обязательно строилась новая кибитка (для обрученных), которая покрывалась белой кошмой. За отсутствием белой, цветная кошма обшивалась белой матой. Среди туркмен, проживающих в Керкинском округе, «яшмак» носят только женщины племени алан. Язык у аланов туркменский, схожий с диалектом сарыков и иомудов.По сообщению Халык-Хасанова, из аула Улам, Ходжамбасского района, всего аланов, известных ему как в Туркмении, так и за ее пределами, - насчитывается до 1500 хозяйств. Размещены они в следующих областях: По Туркмении: в Ходжамбасском районе – до 400 хозяйств, в Халачском – 300, Чаршангинском (в местностях Ак-Кум и Кук-Толлы) – 300, и в Серахском районе. По УзССР: в Шир-Абадском вилайете, районе Хошман, кишлаке Уч-Тут (около 200 хозяйств) и в Самаркандском округе, ок. ж/д станции Хоузэк – свыше 100 хозяйств. В Таджикской ССР: в Джили-Куле, Кабадиане и Термезе. В Афганистане: в районах Шиверган, Ахча и Хам-Яб. Количество аланов, проживающих в Таджикской ССР и Афганистане – неизвестно. Аланы, проживающие в Ходжамбасском районе, делятся на следующие роды:1. Алан, который объединяет колена: Мириш-Кар, Датха, Еолук, Аул и Аякчак;2. Кара-Мугул, который не делится на колена;3. Хаким – объединяет: Хаким, Витли, Токуз и Эшек;4. Кызыл – объединяет колена: Кер, Хоррам, Аошик и Вельке.Большинство названий колен имеет недавнее происхождение. В частности, колено Аяк-Чак раньше, до прихода аланов в Ходжамбасский район, называлось – Эвляд-Нур-Али.Пришли аланы в Ходжамбасский район, как передают старики, с полуострова Мангишлак, где у них имелось большое укрепление под назва-нием Алан. Продолжительное время они жили в местности «Вас», на юге Хорезмского ханства. В Ходжамбассе впервые аланы появились в числе 72 хозяйств лет 250 тому назад. Постепенно перемещались сюда из Хивы и остальные, на протяжении почти ста лет. Окончательно они переселились в бухарские владения лет 150 тому назад.Туркменоведение, 1930, №8-9, сс.39-40.За десятилетия, прошедшие со времени выхода «Осколков …», наука ушла далеко вперед, и сегодня мы вправе вернуться к обозначенной в ста-тье проблеме.О средневековой истории племени олам практически ничего не из-вестно. Устные предания, как отмечает А. Бахтиаров, гласят, что оламы некогда жили на полуострове Мангышлак, где у них было большое укрепление под названием Алан. Продолжительное время они населяли местность Вас или Уаз на юге Хорезма. Я.Р.Винников подверг сомнению записанные А.Бахтиаровым легенды о переселении оламов в долину Средней Амударьи, и опираясь на собственный этнографический материал, в том числе и предания ходжамбасских оламов, пришел к заключению, что оламы - исконные жители Средней Амударьи (Винников,1968,с.340). Нам представляется, что сведения, приведенные А.Бахтиаровым, все же имеют под собой почву. Если оламы действительно являются «осколком» исчезнувших среднеазиатских алан, их пребывание в районе Мангышлака подтверждается тайным аланским погребением у оз. Батырь. Его материалы (подвеска из горного хрусталя, золотые серьги с гранатовыми вставками и подвесками с кораллом и жемчугом и т.д.) были изучены и опубликованы К.М.Скалон, сделавшей вывод, что район «Мангышлака и прилегающие местности во II-III вв. н. э… по всем данным служили областью кочевания аланских племен» (Скалон,1961,с.126). Об аланах, населявших Хорезм, уже неоднократно писалось; именно здесь, а не на Мангышлаке, находилась крепость Алан-кала (Толстов,1938,с.197;1948,с.493), В юго-восточной части Хорезмского оазиса Г.П. Снесаревым по старым картам обнаружены топонимы: урочище Кырк-Алан (сорок алан) на правом берегу Амударьи и канал Алан-яб на левом (Снесарев,1975,с.93). Что касается пребывания алан в местности Уаз (Вас) на юге Хорезмской области, то оно подтверждается опять-таки топонимикой. В северной части этого урочища находится русло древнего канала Ходжа-мияр-алан, обследованное Б.И.Вайнберг в 1956-57 гг. В низовьях канала - развалины с тем же именем. Там же находятся остатки крепости Мириш-кала (Вайн-берг,1962,с.45), название которой, вероятно, связано уже непосредственно с племенем олам, одно из родовых подразделений которого, как пишет А.Бахтиаров, называется Мириш-кар. По мнению Б.И.Вайнберг, туркменские аланы жили в урочище Уаз в XVI-XVII вв. (Вайнберг,1962,с.45). Чрезвычайно интересно, что топоним Уаз отмечен и в Северной Осетии. Так называется горная вершина к северу от с. Донифарс в Дигорском районе (Цагаева,1975,с.303). Хивинский хан Абулгази (XVII в.) упоминает в «Родословной туркмен» племя Олам Ургенчли, то есть тех же хорезмийских алан (Винников,1968,с.339).Обратимся к этнографическим особенностям оламов, отличавшим их от остальных туркмен. В свадебной обрядности всех туркменских этнических групп, как впрочем и остальных народов Средней Азии, практикуется возвращение невесты в дом отца до выплаты женихом калыма. У оламов, по справедливому замечанию А.Бахтиарова, данный обычай не распространен, но у них зафиксирована отсутствующая у туркмен практика обручения в младенческом возрасте. Она в той или иной мере известна и у ряда других народов. У осетин, например, родители новорожденных давали друг другу соответствующее обещание, закреплявшееся надрезами на ручках люлек. В некоторых осетинских обществах отец будущего жениха клал в изголовье девочки-невесты мешочек с порохом и пулей в качестве оберега. Название данного обычая у осетин авдæнма фидыд означает «колы-бельный сговор» и совпадает с казахским бесик куда (Арынбаев,1989,с.250) и таджикским говорабахш (Кисляков,1959,с.75).В отличие от туркмен в быту оламов существуют женские танцы, так называемые депт. К сожалению, нам неизвестна их смысловая наполненность. Однако, поскольку они не были вытеснены шариатом в течение длительного времени, можно предположить их особую важность, культо-вый характер. В таком случае их можно сопоставить с известными в осетинском быту обрядовыми женскими танцами (устыты кафт), исполнявшимися во время засухи и посвященными Уацилла (подробнее см.: Ту-ганов,1957,с.14-15).Несколько слов об особенностях оламской одежды. А.Бахтиаров записал со слов стариков, что в далеком прошлом папахи оламов напоминали формой шапки русских казаков – высокие, с верхом из цветной материи, причем преобладающим был синий и красный цвет. В Средней Азии меховые шапки типа папахи наибольшее распространение имеют у туркмен и каракалпаков, чаще всего они делались невысокими, как бы приплюснутыми и широкими (Сухарева,1954,с.328-329). На Кавказе папаха – излюбленный мужской головной убор. По замечанию Е.Н.Студенецкой, для адыгских народов характерны низкие папахи (Студенецкая,1989,с.36), а у осетин, ингушей и чеченцев наряду с низкими бытовали папахи с высоким меховым околышем и верхом из ткани (Студенецкая,1989,с.35,табл.3). Высокие папахи с суконным или бархатным верхом чаще надевались осетинами в торжественных случаях (Гаглоева,1964,с.228). Вероятно, именно такими были в прошлом и папахи туркменов-олам.По словам А.Бахтиарова, мужчины у оламов предпочитали белый цвет одежды. Белой кошмой покрывалась кибитка для новобрачных. Материалы из средневековых осетинских склепов указывают на значительную роль белой ткани в сравнении с цветной. Белыми были рубахи, штаны, бешметы и т.д. Это дало возможность Е.Н.Студенецкой высказать предпо-ложение, что белый цвет был особенностью погребальной одежды (Студенецкая,1989,с.216). Это утверждение представляется нам не совсем верным, поскольку белой была одежда не только погребенных, но и жрецов осетинских святилищ во время культовых действий, невесты во время свадьбы, по сведениям информаторов, жених также старался быть в белой черкеске (Чибиров,1984,сс.168,191-192). Из белого сукна изготавливались башлыки, отметим, что часто они делались синими или красными (Студе-нецкая,1989,с.215). Как мы помним, именно эти два цвета предпочитали оламы для верхушек папах.Говоря об оламской женской одежде, также имевшей ряд особенностей, отличавших ее от одежды туркменок, хочется обратить внимание на традиционный для оламов, элечей, эски, хатабов и мукры головной убор хасава. Эта довольно сложная конструкция (подробно см.: Винников,1968,с.340-341,рис.4) с серебряными украшениями, не имеющими ни археологических, ни этнографических параллелей в Средней Азии. Однако эти украшения очень близки по форме и даже по характеру орнамента к средневековым аланским украшениям, найденным в могильниках Верхняя Рутха, Камунта, Чми в Осетии и датируемым VI-VIII вв. (Василье-ва,1979,с.201).Туркменские женские украшения, особенно украшения текинцев, иомутов и сарыков, имеют больше своеобразия, нежели сходства в сравне-нии с ювелирными изделиями соседних народов. Так, нагрудные и наплечные круглые серебряные украшения гульяка и бозбент аналогичны золотым и бронзовым украшениям из могильников VI-VIII вв. в Северной Осетии (Васильева,1977,с.100). Типичные для западных и северных туркмен формы серег и подвесок не находят аналогий в археологическом материале, нет им и этнографических параллелей в Средней Азии. Однако, на Северном Кавказе, в средневековых склеповых могильниках горной Ингушетии, датируемых XV-XVII вв., найдены височные подвески, очень близкие и по форме, и по размерам к иомутским круглым серьгам гулак-халка (Васильева,1979,с.201,рис.4,1-4). На основе длительного историко-этнографического изучения традиционных ювелирных украшений туркмен, Г.П.Васильева выделила две их большие группы, получившие названия алано-кыпчакской и огузо-кыпчакской (Васильева,1991,с.121). В первую группу вошли упомянутые крупные племена туркмен, в этногенезе которых, как и в истории ряда народов Кавказа, по мнению исследователя, особенно ярко выражен аланский этнический пласт.Кроме туркменских украшений можно упомянуть также каракалпакские ритуальные браслеты жез-билезик, напоминающие медные браслеты из погребений Миздахкана VII-VIII вв. и аналогичные аланским браслетам VI-IX вв. из ряда северокавказских катакомбных могильников (Есберге-нов,1989,с.61).Возникает закономерный вопрос: если перечисленные выше укра-шения фиксируются у средневековых алан на Кавказе и продолжают существовать на их прежней родине – в Средней Азии, то почему они отсутствуют в декоративно-прикладном искусстве осетин, прямых потомков алан? Вероятнее всего, они исчезли из обихода в эпоху позднего средневековья под влиянием местных кавказских украшений.Возвращаясь к оламам, упомянем, что они не только сохранили сознание своего особого, отличного от соседей происхождения, но и особый язык, точнее говоря, диалект, заметно отличающийся от остальных говоров и диалектов туркменского языка. Одной из важных особенностей оламского диалекта является значительное число иранизмов. По мнению Х.Багыева, исследователя оламского языка, они являются заимствованиями из таджикского (Багыев,1965,с.25). Таковы вкратце этнографические особенности оламов - потомков среднеазиатских алан и оламско-осетинские параллели. Надеемся, дальнейшее изучение прошлого и настоящего народов Средней Азии и Кавказа принесет дополнительные факты, которые позволят более детально выяс-нить роль алан в истории этих народов.Примечания:1. Арынбаев Х.,1989. Традиционные формы брака у таджиков // Этническая история и традиционная культура народов Средней Азии и Казахстана. – Нукус.2. Багыев Х.,1965. Оламский диалект туркменского языка. -Автореф. дисс... канд. филол. наук. - Ашхабад.3. Вайнберг Б.И.,1962. Топонимика как источник по истории туркмен Хорезма // Топонимика Востока. - М.4. Васильева Г.П.,1979. Головные и накосные украшения туркменок XIX - пер. пол. XX вв. // Костюм народов Средней Азии. - М.5. Васильева Г.П.,1977. Этнические компоненты в составе туркмен по данным этнографии // Проблемы этногенеза туркменского народа. - Ашхабад.6. Васильева Г.П.,1991. Ювелирные украшения как источник для этногенетических исследований. (По материалам Туркмении) // Проблемы этногенеза и этнической истории народов Средней Азии и Казахстана. - Вып.III. Этнография. - М.7. Винников Я.Р.,1968. К истории формирования и расселения туркмен-хатаб, мукры, курома и олам // История, археология и этнография Средней Азии. - М.8. Гаглоева З.Д.,1964. Осетинский национальный костюм // Известия ЮОНИИ. - Вып.XIII. - Цхинвал.9. Есбергенов Х.,1989. Вопросы этнической истории и традиционной культуры кара-калпаков // Этническая история и традиционная культура народов Средней Азии и Казахстана. - Нукус.10. Кисляков Н.А.,1959. Семья и брак у таджиков. - М.-Л.11. Скалон К.М.,1961. О культурных связях восточного Прикаспия в позднесарматское время // Археологический сборник Гос. Эрмитажа. - Вып.2. - Л.12. Снесарев Г.П.,1975. Объяснительная записка к «Карте расселения узбеков на территории Хорезмской области (конец XIX - начало XX вв.)» // Хозяйственно-культурные традиции народов Средней Азии и Казахстана. - М.13. Студенецкая Е.Н.,1989. Одежда народов Северного Кавказа XVIII-XIX вв. - М.14.Сухарева О.А.,1954. Древние черты в формах головных уборов народов Средней Азии // Среднеазиатский этнографический сборник / Труды института этнографии. - Новая серия. - М. - Т.XXI.15. Толстов С.П.,1938. Основные вопросы древней истории Средней Азии // ВДИ. - N1.16. Толстов С.П.,1948. По следам древнехорезмийской цивилизации. - М.-Л.17. Туганов М.С.,1957. Осетинские народные танцы. - Сталинир.18. Цагаева А.Дз.,1975. Топонимия Северной Осетии. - Орджоникидзе. - Часть II.19. Чибиров Л.А.,1984. Древнейшие пласты духовной культуры осетин. - Цхинвали.А.А. Цуциевпри использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/materials/alany/2338-alanskie-pokhody-132-135-gg.-v.html В «Арбельской хронике», принадлежащей перу сирийского монаха VI в., указывается, что в правление парфянского царя Вологеса II (105/6-147 гг. н. э.) около 135 г. н. э. произошло массированное вторжение каких-то северных кочевников на территорию Адиабены -одной из наиболее процветающих провинций Парфянской империи. Аланы 00mN1ck Mon, 14 Jan 2008 18:57:30 +0300 (к геополитическому положению сармато-алановВолго-Донского междуречья во II в. н. э.) В «Арбельской хронике», принадлежащей перу сирийского монаха VI в., указывается, что в правление парфянского царя Вологеса II (105/6-147 гг. н. э.) около 135 г. н. э. произошло массированное вторжение каких-то северных кочевников на территорию Адиабены -одной из наиболее процветающих провинций Парфянской империи. Несмотря на неожиданность вторжения, бои здесь приняли затяжной характер, ибо на помощь ополчению Адиабены подошли значительные военные силы парфян, вероятно под командованием одного из сыновей Вологеса II (в тексте хроники поименован как Аршак). Когда победа кочевников была уже совсем близка, их военачальник - некий Кизо - получил послание от своих родовичей. Они сообщали ушедшему в боевой поход войску о нападении на их родные города какого-то сильного варварского племени, прибывшего морем и грабящего все на своем пути. Войска Кизо вынуждены были покинуть территорию Адиабены, вернулись домой и в результате тяжелых двухмесячных боев сумели разгромить нежданного противника [Пигулевская 1941:97; Алемань 2003: 501]. Н. В. Пигулевская видела в воинах Кизо аланов и полагала, что сообщение сирийского хрониста относится к походу аланов на Парфию в 135 г. н. э. [Пигулевская 1956: 83-84]. С. А. Яценко обоснованно, на наш взгляд, датирует этот парфянский балц северных кочевников более ранним временем (ок. 132 г. н. э.) и связывает его с «аланами-массагетами», которые ушли в поход на Адиабену с территории Восточного Предкавказья [Яценко 1998: 87]. Исследователь отмечает, что этим же временем - около 132 г. н. э. - датируется письмо легата Каппадокии Флавия Арриана к императору Адриану, в котором упоминается о реальной возможности массированной римской интервенции в Приазовье в связи с какими-то серьезными осложнениями политической обстановки в регионе [Arr. Peripl. 17,3]. Возможно, что эти два события имеют некие общие корни, однако для нас представляется более важным констатировать весьма масштабную набеговую деятельность предкавказских аланов, вновь вторгшихся в самое сердце Парфянской империи и сумевших на вражеской территории на равных противостоять отборным правительственным войскам царя Вологеса II. Следующий поход аланов в Закавказье и Переднюю Азию, несомненно, состоялся около 135 г. н. э. (по крайне мере, именно в этот год произошло военное соприкосновение аланов с каппадокийскими легионами Флавия Арриана). Маршрут движения этой аланской орды долгое время был предметом научной дискуссии [Габуев 1997; Берлизов 1997; Гутнов2001: 139 ел.]. Разноголосица мнений вызывалась разной трактовкой информации Диона Кассия - основного источника по данному вопросу, точнее - использованием разных переводов источника. Согласно наиболее распространенному переводу В. В. Латышева, источник повествует о следующем: «...Война была поднята из земли аланов, по происхождению массагетов, Фарасманом (Фарасман II, царь Иберии в 30-50-е гг. II в. н.э.-Н. Л.); она сильно потрясла Мидию, коснулась также Армении и Каппадокии, но затем прекратилась вследствие того, что аланы были подкуплены дарами Вологеса, а с другой стороны, побоялись правителя Каппадокии Флавия Арриана» [Dio. Cass., Rom. hist, LXIX, 15]. Опираясь на данный перевод, H. E. Берлизов в ряде публикаций попытался доказать, что аланы предприняли в 135 г. поход из закаспийских степей, пройдя в Мидию, как некогда в 72 г. н. э., южным берегом Каспийского моря через Гирканию [Берлизов 1994:70; Берлизов, Каминский 1993:108]. Действительно, если буквально следовать за переводом В. В. Латышева, получается, что от набега аланов вначале пострадала Мидия, и только затем Армения, что было бы заведомо невозможно, если бы аланская рать шла с севера через Дарьял. Ф. X. Гутнов в этой связи совершенно справедливо указывает на перевод К. Гана, в котором политическая миссия иберийского царя Фарасмана II обозначена гораздо четче, а маршрут аланов в Мидию уже не вызывает разночтений:«Фарасман, царь Иберский, подучил Аланов или Массагетов напасть на владения Парфян и пропустил их через свои земли. Набеги этих варваров, главным образом, были направлены на Мидию, и только боязнь римского могущества, по-видимому, спасла Армению и Каппадокию от их вторжения. Они возвратились в свою землю, испугавшись Флавия Арриана, правителя Каппадокии, и удовлетворившись дарами, которыми их осыпал Вологес II, царь Парфянский» [Ган 1884: 173;Гутнов2001:142]. Столь существенная разница в информационной базе переводов разных исследователей во многом объясняется спецификой данного источника. Как отмечает С. М. Перевалов, фактически не существует оригинала интересующего нас сообщения в 69-й книге Диона Кассия. Последние двадцать книг Диона, с 61-и по 80-ю, утрачены, и до нашего времени дошли только их позднейшие пересказы и эпитомы. Фрагмент 69.15.1, полагает исследователь, сохранился в трех версиях: 1) в т. н. «извлечениях о посольствах» (excerpta de legationibus), сделанных при Константине Багрянородном; 2) в «Эпитоме римской истории Диона Никейского» Ксифилина (составлена в 1071-1078 гг.); 3) во всемирной «Краткой истории» Иоанна Зонары (XII в.). Далее С. М. Перевалов подробно разбирает фактографические достоинства и недостатки указанных версий, а в завершение анализа предлагает свое прочтение Диона Кассия, опираясь на сводный текст источника, восстановленный У. Буассевэном на основе эпитомы Ксифилина и «извлечений» [Boissevain 1890:25]: «Как только закончилась Иудейская война, тотчас другая была поднята из (страны) аланов (называемых массагетами) Фарасманом, сильно опустошила Албанию и Мидию, а Армению и Каппадокию только затронула. Затем, когда аланы были ублажены дарами Вологеса с одной стороны, и напуганы архонтом (правителем) Каппадокии Флавием Аррианом — с другой, (война) прекратилась» [Перевалов 1998: 99]. Такое прочтение указанного фрагмента сочинения Диона Кассия, по-видимому, не оставляет больше сомнений по поводу маршрута движения аланского войска в 135 г. Аланы, призванные царем Иберии, прошли с севера, через Дарьял, и вначале обрушились на Албанию. Скорее всего изначально эта закавказская страна была избрана в качестве главного объекта атаки аланов, поскольку союзник аланов Фарасман II был заинтересован в умалении военно-политической мощи именно этого государства [Тревер 1959: 131]. Лишь затем удар был нанесен по Мидии-Атропатене, а на территорию Армении и Каппадокии были совершены скорее рекогносцировочные, нежели действительно захватнические рейды. Важным аргументом в пользу предположения об албанской направленности данного похода аланов служит свидетельство Фемистия [Them.34.8 = Wirth-Roos.1968.Te. 13] о том, что наместник Каппадокии Флавий Арриан в ходе кампании по выдавливанию аланов из Закавказья доходил до Каспийских ворот (Дарьяла) и «устанавливал границы» иберов с албанами [Bosworth 1977: 229]. Римская администрация на Востоке, конечно, прекрасно знала о подлинной политической подоплеке произошедших событий и взялась умиротворять вовсе не аланов, а их иберийскую креатуру, имевшую, вероятно, свои особые виды на сопредельные районы Албании. Этот поход, бесспорно, очень обогатил «аланский народ копьеносцев». По точному наблюдению С. М. Перевалова, «аланы взяли дань с Вологеса Парфянского, поскольку сильно опустошили его провинцию Мидию» [Перевалов 1998: 99]. Действительно, после беспрепятственного разграбления двух цветущих стран было бы крайне неразумно пускаться в дальнейшие военные авантюры, имея по фронту правительственное парфянское войско, а с фланга идущие форсированным маршем каппадокийские легионы римлян. Аланы в любом случае вынуждены были бы прекратить агрессию (хотя бы ввиду крайнего переполнения трофейного обоза), а коль скоро им предлагали за это еще и золото, то их ухода из Закавказья не пришлось долго ждать. Армянский царь Вагарш I направил в Рим свое посольство с жалобой на владетеля Иберии Фарасмана. Вагарш, бесспорно, действовал по указанию парфянского царя [Моммзен 1995: 298-299]. Император Адриан вызвал Фарасмана II в Рим. В138 г. н. э. иберийский царь появился перед престолом римского императора и, как отметил Дион Кассий, так успешно защищал перед сенатом свои поступки, что был совершенно оправдан, «владения его были увеличены и ему самому оказаны в Риме необыкновенные почести» [Ган 1884: 173-174]. Вполне возможно, что в этом случае внешнеполитическим ведомством Адриана была разыграна обычная дипломатическая инсценировка, призванная показать справедливость и беспристрастность мировой империи. На самом же деле в Риме хорошо представляли действительную ценность Фарасмана II как надежного союзника, а парфянские интересы хотя и учитывали, но отнюдь не стремились рьяно их защищать, особенно в ущерб своему собственному геополитическому положению на Востоке. Отсюда возникла необходимость в публичном допросе иберийского союзника с последующим воздаянием ему неслыханных дипломатических почестей (слон и пятьдесят человек охраны - в подарок, возможность принести жертву в Капитолии, поставить собственную конную статую на Марсовом поле и т. д.) [Меликишвили 1959: 358]. Создается впечатление, что некоторое неудовольствие Рима было вызвано не самим фактом привлечения аланов к военным действиям в Закавказье против Парфии и колеблющегося союзника (Албания), а тем, что эти степные варвары вышли за границы отведенной им сферы военной активности, в которую в тот период, по мнению римлян, никак не попадала Армения, а уж тем паче Каппадокия. Некоторые исследователи полагают, что вслед за походом аланов в 135 г. н. э. наступил длительный (на 80 лет!) период затишья в военно-политической экспансии этих иранских кочевников в Закавказье. Причина этого не объясняется, но по косвенным указаниям можно понять, что она и в том, что «в Каппадокии закованные в сталь "массагетские" катафрактарии были разбиты Аррианом» [Яценко 1998:87]. Категоричность суждения еще не означает его обоснованности. По крайней мере, С. М. Перевалов, специально исследовавший проблему военной тактики у аланов II в. н. э., не столь категоричен и, допуская возможность одного или нескольких боев между римлянами и аланами, считает все же, что до решительного сражения дело не дошло [Перевалов 1997:129]. Имеются веские основания полагать, что прямого военного столкновения между аланами и римлянами в Каппадокии не было вовсе. Возможно, что происходили какие-то военные маневры, похожие на демонстрацию сил, но открытого боевого противоборства скорее всего не состоялось. Если бы оно произошло, вряд ли император Адриан стал бы дарить Фарасману II ручного слона и любоваться военными упражнениями этого иберийского владетеля на Марсовом поле. Каппадокийские и сирийские легионы римской армии не отличались боеспособностью. Еще в 57-58 гг. н. э. консулярный легат Каппадокии Гней Домиций Корбулон столкнулся с полной небоеспособностью вверенных ему войск. Несмотря на примененные поистине драконовские меры (неумолимо строгая дисциплина, децимация, разбивка зимнего военного лагеря в горах Армении), боеспособность каппадокийских и сирийских легионов оставалась настолько низкой, что Корбулон вынужден был запрашивать Рим о переброске ему одного из европейских легионов [Моммзен 1995: 283-284]. Позже, в 114 г. при подготовке похода против Парфии, с аналогичной проблемой столкнулся император Траян, вынужденный так же совмещать тактику палочной дисциплины в отношении малоазийских и сирийских солдат с опорой на специально переброшенные из Паннонии европейские легионы. Тацит, бывший в 97 г. консулом, а в 112 г. - проконсулом римской провинции Азия, оставил поразительное описание так называемых «сирийских» солдат. «Римские войска, с давних пор отвыкшие от военной службы, пришли в глубокий упадок; но самыми негодными среди солдат были сирийские-недисциплинированные, упрямые, неисправно выходящие на зов, бросающие свой пост, с полудня пьяные; они разучились даже носить оружие, были неспособны переносить лишения; сбрасывая с себя одну часть вооружения за другой, они оставались наполовину обнаженными, как легко вооруженные или стрелки [из лука]. Кроме того, они были настолько деморализованы понесенными неудачами, что при первом же появлении парфян пускались наутек, и звуки [боевого] рога служили для них как бы сигналом к бегству» [Гас. Ann. 13,35]. Напомню, что это сообщение известного римского историка отражает состояние армии Гнея Корбулона, однако, если сравнить его с описанием сирийской армии Траяна у Фронтина, то окажется, что последний почти текстуально повторил приговор Тацита [206 f.ed. Naber]. Зная суровые староримские методы, которые применяли Корбулон и Траян для поддержания боеспособности восточных легионов, легко понять, что после 18 лет военного затишья при Адриане с его отчетливым филэллинизмом боевой потенциал каппадокийских солдат мог оказаться только в области абсолютного нуля. Косвенным доказательством полной небоеспособности римских военных сил, сосредоточенных в Каппадокии, может служить вычурная, многословная и оттого совершенно бесполезная с военно-тактической точки зрения «Диспозиция против аланов», написанная наместником Флавием Аррианом. При чтении этого странного документа поневоле возникает мысль, что Арриан писал свою «Диспозицию» почти в состоянии аффекта, пораженный неожиданным известием о приближении аланского войска и с ужасом сознавая, что у него отсутствуют какие-либо реальные силы, способные остановить эту лавину. Так возникла почти безумная идея написать детальную инструкцию для конкретного боя, адресованную командирам среднего звена, чтобы хоть как-то разъяснить им - что и в какой последовательности они должны делать в боевой обстановке. Чего стоят, например, такие рекомендации: «Легионеры первого ряда при приближении противника должны выставить свои пики и держать их на уровне груди коней приближающегося противника. (...) Воины 4-го ряда должны метнуть свои копья поверх голов передних воинов по коням и всадникам противника. (...) Если скифы предпримут атаку на фланги, кавалерия должна внезапно напасть на них. Всадники должны орудовать мечами и секирами без промедления»[Арриан. Диспозиция. Цит. по: Бахрах 1993: 150-153]. Понятно, что если легионеры нуждаются в разъяснении, на каком уровне им следует держать свои копья при приближении конных турм противника, а воинам 4-го ряда объясняется, что метать свое оружие они должны непременно поверх голов впереди стоящих однополчан, - в этих случаях можно считать, что армии не существует вовсе. Видимо, Флавий Арриан и сам понял всю бессмысленность своей затеи, благодаря чему «Диспозиция» так и осталась незаконченной. Каппадокийские легионы эллинофила Арриана выручила, конечно, не «Диспозиция», а величайший военно-политический авторитет императорской власти, который в разные периоды истории Рима жестко утверждали на периферии античного мира солдаты италийского, кельтского, германского, а затем и славянского происхождения. Как могли распорядиться этим авторитетом согнанные в строй и предоставленные собственной судьбе малоазийские греки, убедительно демонстрирует печальная судьба каппадокийского наместника Севериана. В 161 г. н. э. воспользовавшись безвластием по смерти императора Пия, парфянский царь Вологес III (147/48-192 гг. н. э.) направил свои войска под командованием мегистана Хосроя в Армению, где вскоре был возведен на престол царевич из рода Аршакидов - Пакор. Справедливо усмотрев в этом вероломный разрыв мирной унии с Римом, легат Каппадокии Севериан немедленно двинул свои войска через Евфрат. В местечке Элегейе армии Хосроя и Севериана встретились. Результат этой встречи был заранее предопределен «боевыми» качествами каппадокийских легионов Рима: в трехдневном бою, более похожем не на битву, а на истребление, армия Севериана была полностью уничтожена, а сам главнокомандующий, не желая попадать в плен к парфянам, покончил с собой [Моммзен 1995: 299]. Если мы вспомним, что во всех известных по античным источникам военных столкновениях аланов с парфянами неизменно побеждали первые, мы легко поймем, какая ужасная судьба ожидала Флавия Арриана в 135 г. н. э., приди ему в голову несчастная мысль о реализации любопытных идей «Диспозиции против аланов» на практике. Нет сомнений в том, что Флавий Арриан вытеснил аланов вначале из Каппадокии, а затем и из Закавказья. Но сделал он это не в результате некоего мифического разгрома «закованных в сталь "массагетских" катафрактариев» [Яценко 1998:87], а в результате подкрепленных авторитетом императорской власти дипломатических усилий. Немалую роль в процессе этого вытеснения сыграло и золото парфянского царя Вологеса II, а также те особые союзнические взаимоотношения, которые установились между иберийским царем Фарасманом II и военными предводителями аланов. Не случайно именно при дворе этого владетеля Иберии впервые появляется высокопоставленная знать с подчеркнуто иранскими именами: двороуправитель Ксефарнуг, патиашх Зевах и др. [Апакидзе 1958: 71-72]. Академик Г. А. Меликишвили усматривал в этом интенсивное проникновение в Иберию на рубеже I-II вв. н. э. профессиональных дружинников «из сарматских и сарматизированных областей». Некоторые из них, подчеркивал исследователь, успешно прокладывали себе путь в иберийскую знать [Меликишвили 1959: 83-84]. Эти люди бесспорно были заинтересованы в дальнейшем укреплении алано-иберийской военной коалиции, а значит, предприняли все меры к тому, чтобы алано-римское «холодное» противоборство в Каппадокии завершилось бескровно. Тезис о долгом, на 80 лет, свертывании военно-политической экспансии аланов в Закавказье, предложенный С. А. Яценко, также вызывает серьезные сомнения. Возможно, политическая активность аланов в этом регионе была во второй половине II в. н. э. несколько снижена, однако очень сомнительно, чтобы она была свернута вовсе. Находка на Кубани у станицы Даховской армянской серебряной чаши с надписью титула и имени «царя Великой Армении Пакора» явно не укладывается в концепцию восьмидесятилетнего застоя в боевой деятельности аланов [Тревер 1953:244-245]. Конечно, такой ценный предмет мог быть получен одним из аланских военачальников в качестве дара либо от самого Пакора, либо от иберов, никогда не прерывавших с Арменией политических и военных контактов. Однако в любом случае данная археологическая находка в зоне этнополитической ответственности аланов - знак их прямой вовлеченности в процесс военно-дипломатической борьбы в Закавказье во второй половине II в. н. э. К концу же этого столетия новый этап усилившегося этнополитического прессинга аланов на регион Закавказья уже вполне отчетливо фиксируется письменными источниками: в 197 г. в борьбе с новым аланским вторжением погибает армянский царь Санатрук [Габриелян 1989:71]. В заключение рассмотрим этногенетический аспект аланской проблемы. Важность этого вопроса бесспорна: уже к исходу I в. н. э. аланы почти на три столетия становятся определяющим геополитическим фактором в восточноевропейских степях. Именно поэтому так важно понять: с одним или с несколькими этносами, объединенными единым этнонимом «аланы», пришлось столкнуться в I-III вв. н. э. многим народам евразийской ойкумены. В последнее время в аланистике несколько усилилась давняя тенденция рассматривать аланов не как целостный, хотя и имеющий мозаичную племенную структуру этнос, а как механическое скопление в Волго-Донском междуречье нескольких чуждых и подчас враждебных друг другу этнических систем.1 Мысль об этнически разнородном конгломерате «аланских» племен наиболее последовательно и аргументированно изложена в ряде работ С. А. Яценко [1993: 83-85; 1994: 52; 1998: 86-87; 2003: 315]. Так, например, исследователь вполне определенно отделяет неких европейских аланов (по другой терминологии этого же исследователя - нижнедонских или «ранних») от аланов-массагетов («поздних») [Яценко 19936:85]. На концептуальном уровне их межэтническое взаимодействие мыслится достаточно жестким, С. А. Яценко считает верным говорить о культурно-историческом единстве разных групп сарматов и аланов «лишь постольку, поскольку каждая новая волна восточных мигрантов (конец IV в. до н. э.; 2-я половина II в. до н. э.; середина I в. н. э.; середина II в. н. э.; 2-я половина III в. н. э.) не вполне уничтожала предшествующее население» [Яценко 1994:25]. В другой работе исследователь приводит полностью умозрительный, но не менее яркий пример того, как происходило это «уничтожение». Речь идет о возврате некоего «алана-массагета» Кизо из военного похода на Адиабену в Северное Предкавказье и о тяжелых двухмесячных боях его войска с другим объединением «аланов» [Яценко 1998:87]. Следует отметить, что стилевой особенностью изложения С. А. Яценко своих этнополитических построений является подчеркнутый схематизм, когда довольно сложное, всегда неоднозначное, а подчас и откровенно спорное историческое явление (или попытка реконструировать такое «явление») аргументируются одной ссылкой на какой-либо античный или древний закавказский источник. При этом как-то упускается из виду, что сам привлекаемый источник зачастую настоятельно требует детального источниковедческого анализа или хотя бы комментария по освещаемому в нем факту. (Примечательно, что указанный досадный схематизм совершенно отсутствует в других по жанру исследовательских работах С. А. Яценко, в основном посвященных проблемам материальной культуры древних номадов или искусствоведению [Яценко 1992; 1993а; 1999; 2000]. Сам исследователь в недавней статье объяснил присущую многим его публикациям концептуальную сжатость вынужденными сокращениями рукописей по желанию редакции, либо стремлением «лишь обозначить контуры будущего решения той или иной конкретной проблемы» [Яценко 2003:307]). Подобный стиль изложения весьма непростых по сюжету этнополитических построений не позволяет рассмотреть всю предложенную С. А. Яценко этнологическую схему в целом, поминутно побуждая оппонента на более скрупулезный анализ достоверности представленных аргументов. Объективности ради отметим, что такой подход пропагандируется и самим исследователем, упрекающим некоторых своих оппонентов в стремлении оценивать все сведения об аланах I-IV вв. комплексно. С. А. Яценко полагает, что более продуктивной окажется «попытка выделить в этих рамках (т. е. на хронологическом отрезке I-III вв. - Н. Л.) несколько периодов переселений кочевников» и изучать их как некие достаточно четко отграниченные друг от друга стадии [Яценко 19936: 83]. К какому научному результату может привести подобный методологический посыл, легко понять на примере хотя бы нескольких этнологических «реконструкций», предложенных исследователем в одной из его основополагающих работ «Аланы в Восточной Европе в середине I - середине IV в. н. э.» [Яценко 19936]. Так, например, С. А. Яценко выделяет в аланском этногенезе некую «стадию 1», фактографическая основа которой попросту изумляет. По мнению исследователя, в самом начале правления младшей династии Хань, «где-то между 25 и 50 гг. н. э., можно предположить конфликт между могущественным кочевым государством Кангюй и зависимой от него Аланью». После этого конфликта часть протоаланов (формулировка С. А. Яценко. - Н. Л.) мигрирует на запад, другая остается в этих местах до средневековья. Далее следует ссылка на одну из работ А. С. Скрипкина, всецело посвященную проблеме расселения и этнической истории сарматов Нижнего Поволжья и Дона [Скрипкин 1986]. На этом какие-либо обоснования данного, как нам представляется, весьма ответственного постулата заканчиваются, а исследователь переходит к сентенции об участии в поздних (?!) аланских походах саков и даев. Да, любой исследователь вправе выдвинуть свою гипотезу, вправе аргументировать ее, а в дальнейшем укрепить новыми фактами. Но гипотеза (или даже единичное предположение) может именоваться научной только в том случае, если она основана хотя бы на одном, хотя бы на косвенном, но научно признаваемом факте. Если фактов нет вообще - значит нет и научного предположения, а есть домысел, вымысел, в максимальном значении и лучшем смысле этого словосочетания - исторический миф. Как мне представляется, именно с таким мифом мы сталкиваемся уже на «стадии 1» раннего этногенеза аланов по С. А. Яценко. Ни в одном из древних источников как Запада, так и Востока нет ни малейшего упоминания о каком бы то ни было конфликте между Кангюем и областью Яньцай, переименовавшейся во второй половине I в. н. э. в Аланья (Алань-ляо, если следовать переводу «Хоу Хань шу» Ю. А. Зуева). Умалчивает об этом и А. С. Скрипкин, причем не только в той работе, на которую ссылается С. А. Яценко, но, насколько нам известно, и в остальных своих научных трудах. В своей фундаментальной «Азиатской Сарматии» А. С. Скрипкин, размышляя о причинах переименования Яньцай в Аланья, высказал предположение о завоевании владения Яньцай аланами в рамках проводимой Кангюем политики по освоению северных и северо-западных территорий [Скрипкин 1990:205]. Справедливость такой точки зрения трудно подвергнуть сомнению, поскольку она в наибольшей степени использует имеющиеся в распоряжении исследователей нарративные сведения и археологические материалы из Азии. Однако завоевание Яньцай аланами Кангюя и конфликт аланов Яньцай с Кангюем суть явления совершенно разные, чтобы не сказать- противоположные. В аналогичном ключе выдержана доказательная база и других стадий. На «стадии 2», по С. А. Яценко, события приобретают еще более драматический характер - «аланы громят верхних аорсов» [Яценко 19936: 83]. Напрасно мы будем стараться отыскать хотя бы намек на эти события в античных, китайских или закавказских анналах. Этот «факт», составляющий событийную основу (!) «стадии 2», относится к области событий, всецело сконструированных исследователем. Следующее такое «событие» выделено уже на «стадии 3» - «военные акции Нерона, видимо, заставляют аланов отступить к востоку, где в степях после их рейда образовался политический вакуум» [Яценко 19936: 83]. О каких акциях Нерона здесь идет речь, можно только гадать. Масштабный поход на Восток, который замышлял этот император, как известно, не состоялся по не зависевшим от Нерона причинам и, конечно, никак не мог заставить аланов отступить к востоку, а уж тем более создать в причерноморских степях «политический вакуум» [Лысенко 2002]. На «стадии 4» исследователь усматривает, как «к 72 г. н. э. аланская орда под руководством Базука («Картлис Цховреба» - ссылка С. А. Яценко) определенно укрепляется на Нижнем Дону и прилегающих участках Азовского побережья» [Яценко 19936: 83]. Далее следует ссылка на сочинения Иосифа Флавия «О войне иудейской» [VII. 7,4] и епископа Амвросия «О разрушении града Иерусалима» [V.1]. Однако, к сожалению, в обоих этих сочинениях нет ни малейшего намека на орду Базука, которая якобы к 72 г. н. э. прочно обосновалась на Нижнем Дону. В «Картлис Цховреба» есть упоминание о Базуке, но отсутствуют какие-либо указания на то, что его войско пришло с Нижнего Дона. На чем же тогда основывается предположение о локализации именно там орды Базука? А почему быей с равной вероятностью не осесть к середине I в. н. э. в Центральном Предкавказье? Или в Восточном - в низовьях Терека? Эти варианты исследователем не оговариваются, о них даже не упоминается, ибо они явно не укладываются в предлагаемую схему разных и притом враждебных друг другу объединений «аланов». Не проясняет ситуацию и ссылка на Птолемея [III. 5,7]: «Там же (т. е. в низовьях Дона.-Н.Л.) локализуются Аланские горы -Донецкий кряж» [Яценко 19936: 83]. Во-первых, потому, что Птолемей хотя и упоминает об Аланских горах, однако не указывает, что эти горы - Донецкий кряж. Описание составлено таким образом, что под Аланскими горами можно разуметь какие угодно другие горы - вплоть до Мугоджар в Южном Приуралье. Во-вторых, этот аргумент не работает уже и потому (даже если категорично согласиться с С. А. Яценко в вопросе о Донецком кряже), что ссылка на Аланские горы в вопросе об «определенном укреплении» орды Базука на Нижнем Дону уж очень напоминает бородатый аргумент о бузине, растущей в огороде, в то время как дядька вдруг оказался в Киеве. Ниже С. А. Яценко сетует на «убывание» знаний алановедов от поколения к поколению. Дескать, Ю. А. Кулаковский использовал для своих исследований сведения Флавия, Амвросия и Птолемея, К. Ф. Смирнов в 1949 г. - только двух первых авторов, Б. А. Раев в своей диссертации (1979) - только Флавия, А. М. Ждановский же (1985) вообще обошелся без всяких ссылок. Подобная тирада несправедлива уже потому, что адресуется всем алановедам без изъятия. Особая же некорректность этой сентенции в том, что конкретным и притом известным исследователям указано на их якобы «некомпетентность» походя, даже огульно, без всякого анализа конкретных исследований и даже без указания тематики, которой последние были посвящены. А ведь еще неизвестно, что лучше: рассказывать о «бузине в огороде» или вообще обойтись без «наукообразных» ссылок, которые зачастую не проясняют, а лишь захламляют изучаемую проблему? Впрочем, если С. А. Яценко в своей сентенции подразумевал проблему локализации орды Базука на Нижнем Дону, то для решения этой задачи уж точно не найти сведений у Иосифа Флавия, совершенно бесполезен Птолемей и вовсе не нужно наследие Амвросия Медиоланского, тем паче что у этого отца церкви нет произведения под названием «О разрушении града Иерусалима в пяти книгах».2 На «стадии 5» повествуется опять-таки о гипотетическом событии - о захвате политического центра аланов на Нижнем Дону некой западной группировкой «поздних сарматов». Эти «сарматы» отождествляются С. А. Яценко с «аланами - бывшими массагетами», причем в этом случае исследователь впервые прибегает к опоре на общепризнанный исторический источник - «Деяния» [Res Gestae] Аммиана Марцеллина. «Препарируя сарматов» с помощью ссылок на «Деяния», исследователь успешно отделяет аланов европейских от «бывших массагетов», заставляя первых отступить на запад, а вторых стать новым гегемоном Аланского союза (?!). Европейские аланы, по мнению С. А. Яценко, отступили столь далеко, что оказались при императоре Марке Аврелии (161-186 гг.) на римской службе в Британии [Яценко 19936: 85]. Конечно, в 1993 г. С. А. Яценко не мог ознакомиться с весьма обстоятельной работой А. В. Исаенко, посвященной миссии сармато-аланов в Британии [Исаенко 1995: 72-75]. Возможно, что в этом случае его оригинальное мнение о языгских союзниках Марка Аврелия было бы скорректировано хотя бы в отношении важнейшего аспекта: почему языгов, переселенных Марком Аврелием на территорию туманного Альбиона, правильнее считать аланами? Обратимся к сочинению Аммиана Марцеллина, ибо, как представляется, это единственное более или менее надежное основание, опираясь на которое можно оценить действительное значение любопытного постулата С. А. Яценко о разных объединениях «аланов».В тексте «Res Gestae» аланы упоминаются неоднократно. Так называемые европейские аланы описаны в восьмом параграфе XXII книги, посвященной этногеографическому описанию провинций Фракии, а также областей и народов, живущих около Понта. «31. Вокруг этих крайних и отдаленных болот (речь идет о болотах вокруг Меотиды. - Н. Л.) обитает множество народов, весьма различных между собою по языку и обычаям: яксаматы, меоты, языги, роксоланы, аланы, меланхлены, гелоны и агафирсы, у которых находятся обильные залежи камня-адаманта. ...42. В среднем пространстве лука (Марцеллин сравнивает контур северопонтийского побережья с контуром лука. - Н. Л.), представляющем собой весьма широкую протяженность, в 15 дней пути для хорошего пешехода, живут европейские аланы, костобоки и бесчисленные племена скифов, область которых тянется до земель с неизвестными нами границами» [Res Gestae. XXII. 8,31,42. Цит. по: Марцеллин 2000]. В этих фрагментах трудно усмотреть, на мой взгляд, какой-либо намек на этническую чужеродностьтак называемых европейских аланов другим аланам - тем, которые не европейские. Восьмой параграф XXII книги всецело посвящен описанию земель и народов вдоль Понта, и эпитет «европейские» имеет здесь не этническую, а сугубо географическую окраску. Аммиан Марцеллин, и это хорошо заметно при чтении его труда, руководствовался традиционными представлениями античных географов и историков, согласно которым Азия начиналась за рекой Дон - болота при Меотиде, равно как и «среднее пространство лука» располагалось еще в Европе, отсюда и обозначение живущих здесь аланов - европейские. Перейдем к свидетельству источника об аланах - «древних массагетах». «12. Этот подвижный и неукротимый народ (речь идет о гуннах. - Н. Л.), воспламененный дикой жаждой грабежа, двигаясь вперед среди грабежей и убийств, дошел до земли аланов, древних массагетов. Раз я упомянул аланов, то будет уместно рассказать, откуда они и какие земли занимают, показав при этом запутанность географической науки... 13. Истр, пополнившись водой притоков, протекает мимо савроматов, область которых простирается до Танаиса, отделяющего Азию от Европы. За этой рекой аланы занимают простирающиеся на неизмеримое пространство скифские пустыни. Имя их происходит от названия гор. Мало-помалу они подчинили себе в многочисленных победах соседние народы и распространили на них свое имя, как сделали это персы. ...17. Аланы, разделенные по двум частям света, раздроблены на множество племен, перечислять которые я не считаю нужным. Хотя они кочуют, как номады, на громадном пространстве на далеком друг от друга расстоянии, но с течением времени они объединились под одним именем и все зовутся аланами вследствие единообразия обычаев, дикого образа жизни и одинаковости вооружения» [Res Gestae. XXXI. 2,12,13,17]. Трудно понять, почему С. А. Яценко, методично отстаивая свой тезис о разделенности аланского этноса на две этнически гетерогенные и подчас враждебные друг другу орды, ссылается на Аммиана Марцеллина [19936; 1998]. Ведь источник как будто бы вполне категоричен в утверждении совершенно противоположного по смыслу тезиса - Марцеллин свидетельствует о полном этническом единстве аланов, которые хотя и разбросаны по разным частям света, но едины в главном - в социальной сфере (образ жизни), в религии и этническом стереотипе поведения (обычаи), в военной тактике (вооружение). Можно только приветствовать публикации самых дерзновенных гипотез, но лишь в том случае, если их появление не уничтожает саму основу исторической науки - корректность работы с текстами древних авторов. Нельзя, на наш взгляд, строить какие-либо этнологические заключения вокруг нескольких слов, почти насильственно вырванных из контекста источника, а затем ссылаться на него для «доказательства» собственных построений, которые по смыслу прямо противоположны тому, что выразил в своих текстах античный автор. Примером корректного обращения с текстами древних авторов при богатстве привлеченного археологического материала могут послужить две работы известных археологов, разделенные периодом в десять лет, но посвященные одной теме - проблеме сегрегации аланского этноса на этнотерриториальные составляющие. В первой из них С. И. Безуглов специально подчеркивает, что сохранившийся текст Аммиана Марцеллина посвящен событиям третьей четверти IV в. и написан в самом конце столетия. Исследователь предостерегает от некорректного подхода к источнику - когда информация, изложенная Марцеллином, переносится на более древнюю эпоху- I-III вв. н. э. Каковы же основные выводы этой работы? Во-первых, постулируется «тождество алан-танаитов и алан - прежних массагетов» - на основании как раз тех фрагментов из наследия Марцеллина [XXXI. 2,12; 3,1], которые С. А. Яценко считает базисными для своей концепции гетерогенности аланов, начиная с середины II в. н. э. Во-вторых, подчеркивается, что «соотношение алан - танаитов с танаитами более древних эпиграфических и письменных источников неясно». Завершает же статью ключевой вывод об «очевидном родстве» донских кочевнических погребений IV в. с раннеаланской (!) археологической культурой Центрального Предкавказья [Безуглов 1990: 80-87]. Таким образом, коль скоро донские кочевнические погребения IV в. н. э. обнаруживают генетическое сходство с раннеаланскими археологическими горизонтами Центрального Предкавказья, речь можно вести отнюдь не о «захвате политического центра аланов» на Нижнем Дону в середине II в. н. э. (!) некими чужеродными «поздними сарматами», как это представляется С. А. Яценко [19936: 85]. Скорее есть смысл поразмышлять о едином этнополитическом организме, который на протяжении трех столетий, начиная с середины I в. н. э. и вплоть до нашествия гуннов в последней четверти IV в., сумел обеспечить удивительное культурологическое единообразие в обширной степной полосе от Предкавказья до Меотиды. Необходимо подчеркнуть, что работа С. И. Безуглова хотя и закрывает проблему этнической гетерогенности аланов - танаитов и аланов - прежних массагетов, все же оставляет некое белое поле вокруг вопроса о так называемых «европейских» аланах. Это обстоятельство специально оговаривается исследователем [Безуглов 1990: 81], которому, к сожалению, уже не пришлось вернуться к данной тематике. Вопрос о «европейских» аланах с точки зрения археологии был рассмотрен другим автором - А. В. Симоненко - существенно позже по времени, но с присущей этому исследователю основательностью. Вероятно, не имеет смысла раскрывать здесь весь научный аппарат этой достаточно объемной работы. Поэтому приведу лишь выводы, которые сами по себе крайне любопытны [Симоненко 2001: 77-91]. Во-первых, А. В. Симоненко подтвердил справедливость главного вывода предшествующих работ С. И. Безуглова - о единых генетических корнях аланов, населявших в середине III-IV вв. степную полосу по линии Центральное Предкавказье - Нижний Дон. К этому же типологическому и генетическому ряду исследователь относит и восточнопричерноморские аланские погребения, которые, по его мнению, маркируют «направление дальнейшего продвижения носителей этой обрядовой нормы» [Симоненко 2001: 89]. Следующий вывод работы связан с распространением в Северном Причерноморье черняховской культуры, обычно отождествляемой с готским объединением. Именно готы-черняховцы, как считает А. В. Симоненко, «раскололи сарматский мир надвое», оттеснив к востоку сармато-аланов, которые не вошли в готское объединение. «Иная ситуация, - отмечает исследователь, - сложилась в Нижнем Подунавье, где расположена западная группа сарматских памятников финальной фазы. Здесь сарматские могильники находятся непосредственно на черняховской территории в соседстве с памятниками этой культуры. В этих могилах есть Черняховские вещи (умбон щита в Курчи, фибула и гребень в Кубее). Катакомбы на черняховских могильниках (Беленькое и др.) свидетельствуют о начавшейся этнокультурной интеграции сарматов и носителей черняховской культуры» [Симоненко 2001:90]. Интереснее же всего для нас завершающий вывод работы. Памятники аланов, инкорпорированных в готское объединение, А. В. Симоненко связывает «с европейскими аланами Аммиана Марцеллина - федератами готских королей и родственниками аланов - танаитов (выделено мной. - Н. Л.)» [2001:90].Подведем итог нашим размышлениям. 1. Археологические артефакты сармато-аланского происхождения, датируемые серединой III-IV вв. н. э., свидетельствуют о наличии весьма прочного генетического единства сармато-аланского мира в указанную эпоху от степей Северного Кавказа до Нижнего Подунавья. 2. Указанное выше обстоятельство делает маловероятным предположение о наличии двух гетерогенных объединений аланов начиная с середины II в. н. э. Полное молчание нарративных источников по данной проблематике не оставляет, на наш взгляд, никаких оснований для серьезной оценки версии о субэтнической гетерогенности европейских аланов (термин «Европа» и производные от него трактуются мной в современном географическом смысле). 3. К концу II в. н. э. аланы Волго-Донского междуречья и Предкавказья были объединены в политически независимый и саморегулирующийся этносоциальный комплекс, ясно сознавали свое генетическое родство и активно развивали свою этническую экспансию в регионы Закавказья и Северного Ирана. В этот же период в аланском социуме уже полнокровно функционирует властная вертикаль, представленная в высшем эшелоне институтом наследственной, по-видимому, царской власти. 4. Раскол сармато-аланского этнического поля, отмеченный многими исследователями, не был связан с деятельностью неких «поздних сарматов», якобы завоевавших низовья Дона в середине II в. н. э. и вытеснивших отсюда к западу более раннее аланское население. Этот раскол произошел значительно позднее - во второй половине III в. н. э. - и был предопределен этнической экспансией готских племен, сумевших к концу III в. занять центральное положение в регионе Северного Причерноморья, причем как в географическом, так и в геополитическом аспектах.Примечания1.Наиболее распространенные «полиэтнические» и «социальные» версии происхождения'аланов подробно рассмотрены в моей работе: Лысенко H. H. Асы-аланы в Восточной Скифии. (Ранний этногенез алан в Центральной Азии: реконструкция военно-политических событий IV в. до н. э. -I в. н. э. по материалам археологии и сведениям нарративных источников). СПб., 2002. См. также: Лысенко H. H. Религиозно-идеологические мотивации древних алан. (К вопросу о современных социальных концепциях аланского этногенеза) // Религия в современном обществе. Владикавказ, 2003.2.С. М. Перевалов по схожему поводу поясняет: в перечне книг св. Амвросия Медиоланского нет работы «О разрушении града Иерусалима». Исследователь считает, что нужно говорить о латинском переводе «Иудейской войны» Иосифа Флавия, авторство которого, вероятно, принадлежит Егесиппу [Перевалов 2002: 211].ЛитератураАлемань 2003-Алемань А. Аланы в древних и средневековых письменных источниках. М., 2003. Апакидзе 1958- АпакидзеА. М. идр. Мцхета. Итоги археологических исследований. Тбилиси, 1958. Бахрах 1993- Бахрах Б. С. Аланы на Западе. М., 1993. Безуглов 1990- Безуглов С. И. Аланы-танаиты: экскурс Аммиана Марцеллина и археологические реалии // Историко-археологические исследования в г. Азове и на Нижнем Дону в 1989 г. Вып. 9. Азов, 1990. Берлизов 1994- БерлизовН. Е. Хронология и хронография Азиатской Сарматии//Междунар. конф. «Проблемы истории и культуры сарматов». Тезисы докладов. Волгоград, 1994. Берлизов 1997- Берлизов H. Е. Походы алан в Закавказье в первые века нашей эры: письменные и археологические свидетельства // Историко-археологический альманах. Вып. 3.1997. Берлизов, Каминский 7993- Берлизов Н. Е., Каминский В. Н. Аланы, Кангюй и Давань// Петербургский археологический вестник. № 7.1993.Габриелям 1989 - Габриелян Р. А. Армяно-аланские отношения (1-Х вв.). Ереван, 1989. Ган 1884 - Ган К. Известия древних греческих и римских писателей о Кавказе // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Вып. IV. Тифлис, 1884.Гутнов 2001 - Гутнов Ф. X. Ранние аланы: проблемы этносоциальной истории. Владикавказ, 2001. Исаенко 1995-Исаенко А. В. Сармато-аланы в Британии//Научная мысль Кавказа. № 1. 1995. Лысенко 2002- Лысенко Н. Н. Аланский поход Нерона // Нижневолжский археологический вестник. Вып. 5. Саратов, 2002.Марцеллин 2000- Марцеллин А. Римская история / Пер. с лат. Ю. А. Кулаковского. СПб., 2000. Меликишвили 1959 - Меликишвили Г. А. К истории Грузии. Тбилиси, 1959.Моммзен 1995- МоммзенТ. История Рима. (Провинции от Цезаря до Диоклетиана). Т. V. СПб., 1995. Перевалов 1997 -Перевалов С. М. Военное дело у аланов II в. н. э. (по трактатам Флавия Арриана «Диспозиция против аланов» и «Тактика») // Историко-археологический альманах. Вып. 2.1997. Перевалов 1998- Перевалов С. М. Как создаются мифы (к ситуации в отечественном алановедении) //Историко-археологический альманах. Вып. 4.1999. Перевалов 2002- Перевалов С. М. Современное состояние аланских исследований в России / Вестник древней истории. 2002. № 2.Пигулевская 1947-Пигулевская Н. В. Сирийские источники по истории народов СССР. М.; Л., 1941. Пигулевская 1956- Пигулевская Н. В. Города Ирана в раннем средневековье. М.; Л., 1956. Симоненко 2001 - Симоненко А. В. Европейские аланы и аланы-танаиты в Северном Причерноморье / Российская археология. 2001. № 4. Скрипкин 1986- Скрипкин А. С. Проблемы расселения и этнической истории сарматов Нижнего Поволжья и Дона//Древняя и средневековая история Нижнего Поволжья. Саратов, 1986.Скрипкин 1990 - Скрипкин А. С. Азиатская Сарматия. Проблемы хронологии и ее исторический аспект. Саратов, 1990.Тревер 1953-Тревер К. В. Очерки по истории культуры древней Армении (II в. до н. э. -IV в. н. э.).М., 1953. Тревер 1959-Тревер К. В. Очерки по истории и культуре Кавказской Албании X в. до н. э. - VII в. н. э. М.; Л., 1959. Яценко 1992- Яценко С. А. Антропоморфные изображения Сарматии //Alanica-ll. Аланы и Кавказ. Владикавказ; Цхинвал, 1992. Яценко 1993а-ЯценкоС. А. Основные волны новых элементов костюма в Сарматии и политические события I в. до н. э. - III в. н. э. Происхождение стиля «клуазонне» // Петербургский археологический вестник. Вып. 4.1993. Яценко 1993б-Яценко С. А. Аланы в Восточной Европе в середине I - середине IV в. н. э. (локализация и политическая история) // Петербургский археологический вестник. Вып. 6.1993. Яценко 1994-Яценко С. А. Основные проблемы современных сарматологии и аланистики // Проблемы истории и культуры сарматов. Тез. докл. междунар. конф. Волгоград, 1994. Яценко 1998-Яценко С. А. «Бывшие массагеты» на новой родине-в Западном Прикаспии (II-IV вв. н. э.) // Историко-археологический альманах. Вып. 4.1998. Яценко 1999-Яценко С. А. Костюм племен пазырыкской культуры Горного Алтая как исторический источник //Вестникдревней истории. 1949. №3. Яценко 2000-Яценко С. А. О мнимых «бактрийских» ювелирных изделиях в Сарматии I-II вв. н. э. // Нижневолжский археологический вестник. Вып. 3.2000. Яценко2003-Яценко С. А. Заметки по истории и культуре сармато-аланов//Нижневолжский археологический вестник. Вып. 6. 2003.Boissevain 1890 - Boissevain V. Ph. Ein verschobenes Fragment des Cassius Dio (75,93,6)// Hermes. 25.1890. Bosworth 1977- Bosworth A. B. Arrian and the Alani // HSCP. 81.1977.Лысенко Н.Н. http://iratta.com/materials/alany/2337-voennoe-iskusstvo-alan-v-i-iii-v.v..html В начале новой эры образ жизни аланских племен соответствовал описанию Лукиана (род. ок. 125 г. н.э.): “У нас ведутся постоянные войны, мы или сами нападаем на других, или выдерживаем нападение, или вступаем в схватки из-за пастбищ и добычи”(19, с.65). Действительно, кочевой образ жизни (термин "кочевой" здесь очень условен, поскольку уже в I-II в.в. у алан имелись города (13, с.39- 40)) определял главные принципы аланской стратегии этого периода. Аланы 00mN1ck Mon, 14 Jan 2008 18:48:30 +0300 В начале новой эры образ жизни аланских племен соответствовал описанию Лукиана (род. ок. 125 г. н.э.): “У нас ведутся постоянные войны, мы или сами нападаем на других, или выдерживаем нападение, или вступаем в схватки из-за пастбищ и добычи”(19, с.65). Действительно, кочевой образ жизни (термин "кочевой" здесь очень условен, поскольку уже в I-II в.в. у алан имелись города (13, с.39- 40)) определял главные принципы аланской стратегии этого периода. Основным видом военных действий были набеги на соседние страны с целью грабежа. Вот как подобное мероприятие 72 года описывал Иосиф Флавий (37 -ок. 100 г.г.): “аланы, напав огромной массой на ничего не подозревавших мидян, стали опустошать многолюдную и наполненную всяким скотом страну, причем никто не осмеливался им противиться, ибо и царствующий в этой стране Пакор убежал от страха в неприступные места” (5, т.2, с.336). Следовательно, основной стратегической концепцией алан было застать противника врасплох и не дать собрать армию, стремительно промчаться по всей стране, опустошая ее, и в максимально сжатые сроки вернуться обратно с богатой добычей. В случае, если подвергшаяся нападению страна успевала собрать войска, давалось одно генеральное сражение. При победе в нем “аланы, еще более рассвирепевшие вследствие битвы, опустошили страну и возвратились домой с богатым количеством пленных и другой добычей” (5. т.2, с.336). Впрочем, аланы могли и не грабить страну, а, как свидетельствует Дион Кассий (род. 155 г.), “возвратиться в свою землю... довольствовавшись дарами”(3, ч.I, с.173). Набег, как правило, предварял тщательный сбор разведовательной информации об объекте нападения, как то: богата ли страна достаточно, чтобы ради этого устраивать поход, и какое количество воинов необходимо для данного мероприятия. Примечателен в этом плане сюжет Нартского эпоса, когда пленный нарт Урызмаг просит прислал за себя выкуп “сто по сто однорогих быков, сто по сто двурогих, сто по сто трехрогих, сто по сто четырехрогих, сто по сто пятирогих” (8, т.2., с.82), иносказательно давая понять, как найти дорогу в Черноморский город, где он заточен. Нарты догадываются, что старый нарт нашел неразграбленный город и зовет их поживиться, а в размерах выкупа скрыта информация о требуемых видах войск и их численности. “Однорогими быками пешее войско он называет, двурогими быками - конное войско, трехрогими быками - копьеносное войско, четырехрогими быками - панцирное войско, пятирогими - тех, что с головы до ног вооружены” (8, т.2, с.82). Имеются в эпосе и другие свидетельства об использовании лазутчиков. Так, Буртаг подсылает своего человека к Бора с целью вызнать, где находится на его панцире уязвимое место (3, с.115). В силу того, что основную массу аланского войска представляла конница, она жестко ограничивалась в своих возможностях, так как ей требовались пастбища для лошадей и домашних животных (в набегах часто участвовали целые племена с огромными обозами). Аланы не могли эффективно вести кампании в зимнее время из-за недостатка фуража для лошадей, поэтому, покидая свои земли, они подолгу не задерживались в одном месте (12, т.1, с.241). Полиен (соч. 162 г.) отмечает, что “тавры, скифское племя, предпринимая войну, всегда перекапывают дороги в тылу и, сделав их непроходимыми, вступают в бой; делают они это для того, чтобы, не имея возможности бежать, необходимо было победить или умереть” (4, 1948, №2, с.218). Аланская тактика данного периода определялась вышеперечисленными стратегическими концепциями. Тактика - это совокупность способов и средств ведения боя. Общей ее модели (как то высказывание исследователей, что аланы всегда атаковали клином и т.п.) не может быть, поскольку в каждом конкретном случае она является результатом взаимодействия трех факторов: намерений и возможностей нападающих, возможностей и намерений обороняющихся, использования обеими сторонами внешних условий (рельефа местности, освещенности, погоды и т.п.) (16, с.32). Тактическое мастерство заключается в умении нейтрализовать преимущества противника, обратить его слабости себе в пользу, с максимальной выгодой использовать внешние условия, в полной мере реализовать свои возможности (16, с.32). Поскольку любое сражение складывается из нескольких этапов (оценки противниками друг друга, завязки боя, его кульминации и, наконец, выхода из боя), на наш взгляд, целесообразнее рассматривать комплекс тактических приемов для каждого из них по отдельности. Как уже отмечалось выше, оценка противника аланами производилась заочно, с помощью агентурных сведений, а схватка начиналась с внезапного нападения. Однако если противник все же успевал подготовиться к бою, войска становились друг против друга (часто на противоположных берегах реки, чтобы исключить внезапность атаки) и начинали изучать соперников. Для этой цели служили и поединки между сильнейшими воинами и даже, как свидетельствуют античные авторы (Страбон (5, т.2, с.266)) и грузинские летописи, между предводителями: "Царь овсов Базук послал ему (Сумбату - царю Армении - С.А.) гонца с вызовом на поединок" (6, с.32). Победа или поражение поединщика оказывало сильное моральное воздействие на все войско. Для введения в заблуждение противника относительно численности своего войска использовалась следующая военная хитрость, упоминаемая Полиеном (соч. 162 г.) (4, 1948 №2, с. 217, 220) и Юлием Фронтином (втор. пол. I в.): “Скифский царь Атей, когда ему пришлось сразиться с превосходными силами трибаллов, приказал женщинам, детям и всей нестроевой толпе подогнать к тылу неприятелей стада ослов и быков и нести впереди поднятые копья. Затем он распустил слух, что будто к нему идет подкрепление от более отдаленных скифов. Этим уверением он побудил неприятелей отступить" (4, 1949 №2 с. 356). В I в. у алан продолжает применяться тактика скифских легковооруженных лучников; так, Амвросий (333-397 г.г.), описывая их набег на Армению в 72 г., отмечает "любимую ими привычку сражаться издали и способность убегать" (4, 1949, №4, с.234). Такая конница, подвижная и маневренная, внезапно атаковала противника и быстро отступала в случае неудачи. Для нее характерен боевой строй типа лавы, когда атакующие всадники осыпали врага дождем стрел и пытались расстроить его ряды еще до перехода в рукопашный бой, которого старались избежать. Но элитарные части стягивались в конный кулак, обычно в центре войска, для нанесения в случае необходимости решающего удара по противнику (19, с.68). Сражение аланы начинали чаще всего внезапной лобовой атакой своей подвижной и маневренной конницы. Сблизившись с противником на расстояние выстрела, они осыпали его дождем стрел, поскольку лук был их массовым оружием. Подобное, как считали античные тактики, "вызывало замешательство в рядах противника, который, потеряв множество людей и лошадей" (3, с.152), не мог оказать серьезного сопротивление или довести битву до конца. Затем следовал копейный удар, окончательно расстраивавший строй противника, после чего начиналась рукопашная схватка, которую аланы, благодаря своим длинным колющим мечам, вели, не спешиваясь. Впрочем, по свидетельству Тацита (55 - 117г.г.), стрельба из лука не всегда предваряла атаку: "Они (сарматы - С.А.) все подстрекают друг друга не допускать в битве метания стрел, а предупредить врага сильным натиском и вступить в рукопашную; ...сарматы, оставив луки, которыми они не могли действовать так далеко, бросались на них (парфян - С.А.) с копьями и мечами" (4, 1949, №3, с.219). Военачальники занимали место в центре войска и, как пишет Ксенофонт, “они таким образом находятся в наибольшей безопасности, если они с обеих сторон имеют свое войско, и в случае необходимости передачи приказа войско будет оповещено о нем в половину времени" (19, с.68) . В ближнем бою все войско принимать участие не могло. Воины, вооруженные коротким мечом и кинжалом, должны были составлять нечто вроде второго эшелона, шедшего за ударным кулаком аристократических дружин. Те из них, которые были вооружены только луком и стрелами, в рукопашной схватке были вообще бесполезны. Они могли составлять прикрытие, участвовать в первом натиске, пытаясь расстроить ряды противника, не прибегая к ближнему бою, осуществлять маневры обхода и охвата, преследовать неприятеля и т.д. (19, с.70). Однако для схватки с серьезным противником - римлянами, парфянами и т.п. - эта тактика была малоэффективной. Так, Страбон (66 г. до н.э. - 24 г. н.э.) пишет о том, что "роксоланы, несмотря на то, что выказали себя народом воинственным, но против стройной и хорошо вооруженной фаланги всякое войско оказывалось слабым, слишком легко вооруженным, и роксоланы, которых было около 50 тысяч, не могли устоять против 6 - ти тысяч выстроенных под предводительством Диофанта, полководца Митридатова, и большая часть войска их погибла" (2, с.19). Борьба с таким противником требовала выработки новых тактических приемов и вооружения. Их создание на Северном Кавказе следует связывать с племенем алан, которые, благодаря нововведениям, как писал Аммиан Марцеллин, “мало-помалу постоянными победами изнурили соседние народы и распространили на них название своей народности" (4, 1949, №3, с.303). Реформы отразились в появлении в I в. специализированной тяжелой конницы - катафрактариев, атакующих противника в определенном боевом порядке - тесно сомкнутом строю и с определенной тактической целью (прорыв, реже - охват). Для катафрактариев характерны специфическое вооружение и специфические способы ведения боевых действий (19, с.72). Раньше тяжеловооруженные всадники могли образовывать массы, но согласованности действий в строю не были обучены и после атаки рассыпались. Такие воины представляли собой грозную силу во время рукопашной схватки, но бились они каждый сам по себе (17, с.97), в то время как катафрактарии могли успешно действовать только целыми подразделениями (19, с.72). Особенности вооружения катафрактариев определили применявшиеся ими боевые порядки и тактические приемы. Они всегда атаковали неприятеля в тесно сомкнутом строю, который давал возможность наилучшим образом использовать преимущества вооружения и свести до минимума его недостатки: ограниченную подвижность и вызванную этим слабую маневренность. Отряд катафрактариев, ощетинившихся пиками, малоуязвимый для стрел и дротиков, имевший достаточную защиту от ударов копий и мечей, представлял собой грозную силу (19, с.74). По отдельности же катафрактарии были уязвимы и становились довольно легкой добычей, особенно, будучи сброшенными с коня, как это описывает Тацит (55-115 г.г.). В зависимости от конкретной задачи и особенностей противника, катафрактарии применяли различные построения (19, с.74). При достаточно большом количестве этих всадников, ровном рельефе местности, глубоком построении неприятеля и стремлении одним ударом уничтожить врага они предпочитали выстраиваться фалангой. Кавалерийская фаланга, подобно пехотной, была поделена на тактические единицы и соединялась только перед самым копейным ударом. Недостатком ее была неспособность всадников задних шеренг создавать напор на передние, как в пехоте. Попытайся они это сделать - лошади сгрудились бы плотной массой, начали беситься, перестали бы подчиняться командам всадников и, наконец, расстроили боевой порядок (17, с.88). Хотя описание построения аланской конной фаланги не сохранилось (только Лукиан Самосатский, II в., упоминает скифскую фалангу (4, 1948, №1, с.313)), надо полагать, что она имела ту же структуру, что и более поздняя византийская. Последняя строилась в четыре шеренги. Византийцы не сочли нужным строить конницу в более глубокую колонну, поскольку лошадьми создавать давление на первые шеренги невозможно (17, с.150-152). Первую шеренгу и крайние ряды на флангах составляли катафрактарии, у которых лошади были защищены полным или нагрудным панцирем. В строю воины действовали копьем и длинным мечом. Неизвестно, имелись ли у них щиты, но, если они и были, то небольших размеров - для удобства. Лошади следующего за катафрактариями ряда воинов не были покрыты доспехами, поскольку в этом не было необходимости. Сами же воины носили панцири и имели на вооружении длинное копье - контос. Этот вид оружия отмечается античными авторами со 2-ой пол. I в., называвшими его типично сармато-аланским оружием, отличающимся большими размерами, так что всадникам приходилось орудовать им в бою обеими руками (14, с.130). Флавий Арриан (труд 137 г.) называет таких всадников по основному наступательному оружию - “контосу” - контофорами (14, с.130). Однако, судя по всему, более распространенным принципом действия контоса был тот же, что и у палты парфянских катафрактариев: поскольку большая длина и тяжесть копья затрудняли действие всадника, оно фиксировалось с помощью ремней на корпусе коня. В.В. Тараторин считает, что подобный способ крепления палты был заимствован парфянами у сармато-алан (17, с.97). Благодаря фиксации копья, всадник не рисковал потерять его в случае ближнего боя. Если врагу удавалось миновать первую шеренгу катафрактариев, контофор просто бросал копье и выхватывал оружие ближнего боя, а затем мог вновь воспользоваться контосом. Маловероятно, чтобы такими копьями была вооружена первая шеренга - ввиду ограниченности угла поражения. Кавалеристу, непосредственно сталкивающемуся с врагом, необходима свобода действий, возможность наносить удары копьем по любую сторону от головы коня, контосом же можно было колоть только вперед. Всадники второго ряда могли использовать это оружие более эффективно; его длина (4,5-5 м.) позволяла им вступать в рукопашную одновременно с первой шеренгой (17, с.152). Щитов они не имели, поскольку пользоваться ими контофору было чрезвычайно затруднительно. Остальные две шеренги состояли из легковооруженных конников, которые при необходимости могли использоваться и для рассыпного боя (17, с.88, 152). Благодаря тому, что все кавалеристы (кроме контофоров) владели луком, в случае неудачной атаки тяжелая конница, рассыпавшись, могла применить это оружие (17, с.153). Подобное разделение кавалерии можно увидеть у Флавия Арриана (труд 137 г.): “Копьеносцы - это те, кто сближаются с противником и сражаются копьями, или бросаются в атаку с пиками (контосами), как аланы и савроматы; стрелки и метатели - те, кто применяет метательное оружие на расстоянии, подобно армянам и тем из парфян, которые не являются пикейщиками" (14, с.130). Замена погибших, как и в любом кавалерийском строю, происходила не путем выдвижения вперед позадистоящего, как в пехоте, а смыканием рядов, то есть в случае гибели лошади или всадника, кавалеристы на ходу справа и слева сближались друг с другом, закрывая брешь (17, q.294). Другим излюбленным построением катафрактариев был клин, не требовавший больших кавалерийских масс, как фаланга. Спор, возникший по поводу отрывка из труда Арриана “Тактика” (137 г.), - "Клинообразный строй больше всего, как слышно, употребляют скифы и фракийцы, перенявшие у скифов..." (4, 1948, №1, с. 281), - для нашей работы не важен. Вне зависимости от того, подразумевались ли в этой фразе под скифами аланы или нет (14, с.133), атака клином должна была иметь место у алан в силу наличия у них катафрактариев. Так, несколько позднее Аммиан Марцеллин (VI в.) пишет, что военное искусство аланов напоминает военную тактику гуннов, которые “вступают в бой, выстроившись клинообразной массой”(10, с.41). Об использовании аланами клина писал и Лукиан Самосатский (род. ок. 125 г.), упоминавший, что они во время битвы “разрезали на две части войско скифов” (18, с.8). У этого автора прекрасно описаны преимущества, достигающиеся подобной атакой: “Мы (скифы - С.А.) двинулись им (аланам - С.А.) навстречу, выслав вперед конницу. После долгого и упорного сражения наши стали поддаваться, фаланга начала расстраиваться и, наконец, все скифское войско было разрезано на две части, из которых одна обратила тыл, но так, что поражение не было явным и ее бегство казалось отступлением; да и аланы не осмелились далеко преследовать; другую часть, меньшую, аланы и махлии окружили и стали избивать, бросая отовсюду тучи стрел и дротиков, так что наш окруженный отряд оказался в очень бедственном положении и многие стали уже бросать оружие" (4, 1948, №1, с.313). Клин был удобен для атаки на пересеченной местности и в случае, когда фронт противника был растянут. Как указывал Арриан (II в.), “заостренный фронт позволял легко прорывать вражеский строй” (14, с.133). Строй тяжелой кавалерии не предназначался для затяжного рукопашного боя. Ее задачей было прорвать построение противника и рассеять его. В случае неудачной атаки всадники немедленно отступали и строились вновь (17, с.240). Строиться клином было и проще, поскольку в большом сражении, для которого могли объединиться сразу несколько аланских племен (общин), каждое из них могло воевать отдельным подразделением по принципу римских манипул. Прогрессивность клина (необязательно имевшего форму правильного треугольника) была в том, что в бою он не имел на линии фронта слабых мест, как фаланга. В клине в рядах находилось только четное или только нечетное число бойцов; к примеру, в первом ряду - шесть воинов, во втором - восемь, в третьем - десять, в четвертом - двенадцать и т.д. до наиболее подходящего, on мнению полководца, количества. Затем это число повторялось в каждой последующей шеренге по всей глубине строя (17, с.140). Разница была в том, что в фаланге воин второй шеренги на углу прикрывал двоих, а то и троих впередистоящих, а в клине была постоянная связка как минимум из двух - трех воинов (17, с.141). Схема расположения воинов такая же, как у фаланги, - по краям находятся катафрактарии, за ними следуют контофоры, а центр занимают легковооруженные лучники. Поскольку у катафрактариев тоже имелись луки в качестве вспомогательного оружия, атаку предворял дождь стрел. Они были эффективны и против окруженного противника, которого просто расстреливали, не вступая в ближний бой (19, с.86). В зависимости от тактических задач в ходе боя построения могли меняться, как это следует из описания Тацитом (55-117 г.г.) битвы соединенного сармато-иберо-албанского войска с парфянами в 35 г. (3, ч.1, с. 116-117). Сарматы, не добившись успеха первым копейным ударом, продолжали атаковать еще несколько раз то отдельными отрядами, то в сомкнутом строю, пока не одержали победу (19, с.88). Это, как справедливо отмечает А.М. Хазанов, было значительным шагом вперед в сарматском военном искусстве, поскольку атака теперь производилась не сплошной лавой или массированным конным кулаком, а отдельными крупными отрядами, координировавшими свои действия (19, с.88,89). Арриан (труд 137 г.) также отмечает искусство аланских катафрактариев “ходить в атаку поочередно, то отступая, то наступая” (14, с.132). В другой работе этого автора “Диспозиции против аланов” рассматриваются возможные варианты проведения аланами атаки. Основным тактическим приемом считается лобовая атака катафрактариев по центру с целью прорыва строя. Однако она могла оказаться отвлекающим маневром для обхода и атаки одного или обоих флангов (сменив направление атаки путем разворота по дуге в сторону флангов) и удара в тыл армии. Подобный прием был наиболее эффективным при растянутом фронте противника, когда сосредоточенная в центре пехота не успевала оказать помощь флангам, которые, чтобы не быть обойденными, растягивались и тем самым ослабляли боевую линию - в этот момент “заметившие ослабление флангов неприятели” врубятся в пехоту противника (14, с.131-132). После неудачной атаки аланы могли отступить и повернуть назад, тогда, по мнению Арриана, наступает наиболее решающий момент в ходе сражения, так как они обладают способностью быстро превратить свое отступление в победу (10, с.27). Этот маневр, известный еще у скифов, получил название ложного отступления: когда пехота противника, расстроив свои ряды, бросалась преследовать аланскую конницу, последняя, стремительно развернув своих лошадей, “перехватит инициативу, перейдет вновь в контратаку” (1, с.153) и обрушится на практически уже беззащитных пехотинцев, которые потеряли всякую организацию во время преследования (10, с.27). (С.М. Перевалов доказывает, что у Арриана не имеется указаний на использование маневра “ложного отступления” (14, с.132), хотя на наш взгляд, речь идет именно о нем). Б.С. Бахрах указывает на использование аланами при отступлении и другой тактики, когда, развернувшись боевым строем перед вражеским флангом, они использовали маневр стремительного отступления. Пока пехота противника сосредотачивалась для нападения на отступающих алан, конница последних внезапно разворачивалась и ударяла по флангам (10, с.27). Тактика ложного отступления (правда, речь идет об индивидуальной манере боя, поэтому уместнее называть ее тактикой Горация) известна и в Нартском эпосе (8, Т.2, с. 269; 165, с.53; 172, с.335). Даже отступающие аланы представляли серьезную опасность, поскольку источники часто отмечают их искусство стрелять с коня назад. Так, Тит Ливий (59 г. до н.э. - 17 г. н.э.) упоминает среди аланских всадников “конных стрелков и притом таких, которые, повернув коня и уезжая назад, тем вернее поражают врагов, так что от них ничего не может укрыться” (4, 1949, №1 с. 216). Очень интересно описание Полиеном (соч. 162 г.) боевых действий методами командос, т.е. внезапным точечным ударом небольшим элитарным воинским соединением по руководящему центру неприятеля. Амага, жена царя сарматов Медосакка, желая наказать непокорного царя скифов, “выбрала 120 человек, сильнейших душой и телом, дала каждому по три лошади и, проскакав с ними в одни сутки 1200 стадиев, внезапно явилась ко двору царя и перебила всех стражей, стоявших у ворот. Скифы пришли в смятение от неожиданности и вообразили, что нападающих не столько, сколько они видели, а гораздо больше. Амага же, ворвавшись со своим отрядом во дворец, убила царя и бывших с ним родственников и друзей” (4, 1948, №2, с. 219). Оборонительная тактика применялась только в безвыходной ситуации, когда избежать схватки не было возможности. Как правило, это случалось, если в составе аланского войска находилась пехота или армия была обременена богатой добычей. В обороне боевой порядок алан имел тактическую глубину, что придавало ему устойчивость и способность лучше изматывать противника фланговыми ударами с последующим его окружением. Для ослабления силы сопротивления врага нужно использовать особенности рельефа местности (15, т.1, с. 451). Классическим примером может служить сражение с римлянами при Абритте (“форум Семпрония”) в 251 г. Попав в стратегическое окружение, аланы начали мирные переговоры, предложив возвратить всю свою добычу за возможность беспрепятственно отступить, но получили отказ. Тогда они построились для оборонительного боя, использовав болотистую местность. Боевой порядок состоял из трех линий. Главные силы находились в третьей линии, расположенной за болотом, через которое, по-видимому, были устроены скрытые проходы для отступления первой и второй линии. Римляне, выстроившись фалангой, рассчитывали смести противника одним мощным ударом. Опрокинув первую линию оборонявшихся, они предприняли атаку второй линии, которая также закончилась успешно, но основательно измотала легионеров. Римский историк Зосим так описывает дальнейшие события: “Когда и эта (т.е. вторая линия) была опрокинута, вблизи болота появились немногие из третьей линии. И тут Деций (римский император - С.А.) по совету Галла - идти через болото, не зная местности, - неосмотрительно произвел нападение и увяз в болоте со всем войском. Поражаемый со всех сторон метательными снарядами варваров, он погиб вместе с теми, кто был с ним” (11, с.294). Таким образом, первые две линии обороны, измотав и ослабив римлян, увлекли их за собой к болоту, где главные силы третьей линии контратаковали римлян с флангов и завершили их окружение. Даже попав в окружение, аланам удавалось одерживать победу, как об этом свидетельствует Зосим, описывая события 256 г., когда, будучи окруженными римскими войсками и потеряв много воинов, скифы все же сумели обратить в бегство пехоту противника, и только “появившаяся вовремя конница (римлян - С.А.) умерила тяжесть понесенного поражения” (4, 1948, №4, с. 279). Особое внимание уделялось аланами безопасности войска в походе и на привале, поскольку в этот момент оно подвергается большим опасностям, чем во время боя (15, т.1, с. 477). Зная это, аланы и сами широко практиковали нападения на войска противника на марше, как это было в 250 г. у Бероа, где римские легионы, расположившись на отдых после утомительного марша, были обращены в бегство внезапно атаковавшими аланами под командованием Книвы (11, с.293-294). Сами аланы, располагаясь на отдых, сооружали полевую фортификацию из неотъемлемой принадлежности своей кочевой жизни - кибиток “с изогнутыми покрышками из древесной коры” (4, 1949, №3 с. 304). На привале, как сообщает Аммиан Марцеллин (род. ок. 330 г.), “они (аланы - С.А.) располагают в виде круга кибитки”(4, 1949, №3. с. 304). Подобный тип оборонительного сооружения получил широкое распространение у многих народов, поэтому его устройство хорошо известно. Иногда возводился вал, на который в круг ставились повозки обоза, колеса которых соединялись между собой, прикреплялись к грунту и засыпались землей до ступиц так, что видны были только верхние полукружья повозок. Для вылазок из лагеря оставлялся надежно охраняемый выход (15, Т.1, с. 503). Использование подобного средства защиты у алан сохраняется и в более позднюю эпоху, когда уже исчезают кибитки. Так, в Нартском эпосе упоминается, что на привале в далеком походе нарты “арбы расставляли вокруг себя для обороны от нападения” (8, Т.2 с. 444). Впрочем, подобное фортификационное сооружение можно было быстро сделать и при внезапном нападении противника на войско, находящееся непосредственно в движении. Можно предположить, что такое укрепление могло даже передвигаться, как это вытекает из сообщения Юлия Капитолина о событиях 267 г., когда “скифы, сделав укрепление из повозок, попытались бежать через гору Гессак” (4, 1949, №3, с. 262). Техника осады укреплений у алан тоже находилась на должном уровне. Они не довольствовались уже прежним положением вещей, когда городское население отсиживалось за прочными фортификационными сооружениями, а кочевники, разграбив посад, спокойно удалялись, даже не пытаясь штурмовать город. Хотя подобное продолжало иметь место в небольших набегах, крупные походы, как правило, сопровождались осадой и штурмом вражеских крепостей, для которых, по данным источников, аланы применяли осадные машины-тараны, складные штурмовые лестницы, осадные башни на колесах. Дексипп (III в.) так описывает эти осадные орудия: они "состояли из крепко сколоченных в виде четырехугольника бревен и представляли собой машины, похожие на домики; натянув над ними кожи, чтобы обезопасить себя от всяких бросаемых сверху снарядов, они приближались к городским воротам, выставив перед собой щиты и передвигаясь на колесах и рычагах" (4, 1949, №2, с.309). Для пробивания брешей в стенах использовались тараны в виде длинных бревен, “окованных железом во избежание поломки при ударе". Чтобы взобраться на стену, применялись штурмовые лестницы, “из которых одни сколочены были по прямой линии, а другие были на колесах и сгибались в обе стороны; эти последние, приблизив к стене, разгибали при помощи канатов, прикрепленных к вершинам лестниц, чтобы выпрямить и прислонить к стенам”. Для этих же целей использовались деревянные башни на колесах “равной высоты со стеной”, “чтобы, приблизившись, бросить с них помосты и устроить переход по ровному месту”. Некоторые из них обшивали “спереди тонким листовым железом, спускавшимся по брусьям на большое пространство, другие - кожами и другими несгораемыми материалами” (4, 1949, №2,с.310). Таран в виде комлевых деревьев, вырванных с корнем, описывается и в Нартском эпосе (8, т.1, с.196; т.2, с.148). О применении при осаде катапульты упоминается в Нартском эпосе в связи с походом нартов на крепость Хиз, где с помощью этого метательного орудия были разрушены стены крепости. Повествование иносказательно: сообщается о большом луке и стреле, к которой привязывают Батраза и стреляют им в сторону осажденных (9, с.339; 8, т.3, с.86) (в более поздних сказаниях речь идет о пушке (8, т.2 с.252, 256, 257, 279, 288, 295, 300, 312, 401)). В случае неудачи штурма приступом, по свидетельству Дексиппа (III в.), рядом с городской стеной возводился высокий вал, “чтобы можно было сразиться, стоя в уровень с врагами”. Вал насыпался на деревянный каркас, причем иногда, перебив “ненужный вьючный скот и тех пленных, которые были удручены или болезнью или старостью”, туда забрасывали трупы. Последние на третий день раздувались, придавая насыпи значительную высоту (4, 1948, №2, с.310).Литература1. Арриан. Тактика против аланов.// Бахрах Б.С. Аланы на Западе. М., 1993.2. Ванеев З.Н. Исторические известия об аланах-осах.// Избранные работы по истории осетинского народа. Цхинвали, 1989.3. Ган К. Известия древних греческих и римских писателей о Кавказе. Ч.1// СМОМПК, Тифлис, вып. IV, 1884.4. Латышев В.В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе.// ВДИ, 1947, №1-4; 1948, №1-4; 1949, №1-4, 1950, №4.5. Латышев В.В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. Т.1- 2, СПб., 1992-1993.6. Мровели Л. Жизнь картлийских царей./ Пер. Г.В. Цулая. М., 1979.7. Нарты Кадджыта. В 5т. Т.1, Орджоникидзе, 1989.8. Нарты. Осетинский героический эпос. В 3т., М., 1989-91.9. Сказания о нартах. Осетинский эпос. М., 1978.10. Бахрах Б.С. Аланы на Западе. М., 1993.11. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. В 4т. Т.1, СПб- L., 1997.12. История войн. сост. Головкова Н.Н., Егоров А.А., Подольников В.П., Ростов-на-Дону, М., 1997.13. Кузнецов В.А. Очерки истории алан, Владикавказ, 1992.14. Перевалов С.М. Военное дело у аланов II в. н.э. (по трактатам Флавия Арриана "Диспозиция против аланов" и "Тактика"). // Историко- археологический альманах, вып.3, Армавир - М., 1997.15. Разин Е.А. История военного искусства. В 3т., М., 1994.16. Тарас А.Е. Боевая машина. Мн., 1997.17. Тараторин В.В. История боевого фехтования. Мн., 1998.18. Туаллагов А.А. Влияние сармато-алан на военное дело в городах Северного Причерноморья. Владикавказ, 1993.19. Хазанов А.М. Очерки военного дела сарматов. М., 1971.Алан Сланов http://iratta.com/materials/alany/2336-alany-v-krymu.html Аланы - одно из сарматских племен, зафиксированное впервые письменными источниками середины I в. н. э. По словам историка IV в. н. э. Аммиана Марцеллина, "...они мало-помалу постоянными победами изнурили соседние народы и распространили на них название своей народности". К III в. н. э. аланами именуют многие ираноязычные племена, жившие на юге Восточной Европы и на Северном Кавказе. Аланы 00mN1ck Mon, 14 Jan 2008 18:42:23 +0300 Аланы - одно из сарматских племен, зафиксированное впервые письменными источниками середины I в. н. э. По словам историка IV в. н. э. Аммиана Марцеллина, "...они мало-помалу постоянными победами изнурили соседние народы и распространили на них название своей народности". К III в. н. э. аланами именуют многие ираноязычные племена, жившие на юге Восточной Европы и на Северном Кавказе. Готы, продвинувшись в Северное Причерноморье, как бы рассекли аланский массив на две части. Аланы, оказавшиеся в то время на Дунае и западнее, многократно упоминаются письменными источниками как сила, действовавшая в Западной Европе и даже в Северной Африке вплоть до V в. н. э. Еще более мощная аланская группировка осталась на востоке - Нижнем Дону, Приазовье и Северном Кавказе. В Подонье аланы-танаиты были разгромлены гуннами около 375 г. н. э. На Северном Кавказе они жили до монголо-татарского нашествия XIII в. н.э. Населявшие степь аланы были классическими кочевниками. Их образ жизни, а, заодно, и внешний облик довольно подробно описал Аммиан Марцеллин: "Разделенные таким образом по различным частям света, аланы (нет надобности перечислять теперь их разные племена), живя на далеком расстоянии одни от других, как номады, перекочевывают на огромные пространства; однако с течением времени они приняли одно имя, и теперь все вообще называются аланами за свои обычаи и дикий образ жизни и одинаковое вооружение. У них нет никаких шалашей, нет заботы о хлебопашестве, питаются они мясом и в изобилии молоком, живут в кибитках с изогнутыми покрышками из древесной коры и перевозят их по беспредельным степям... Почти все аланы высоки ростом и красивы; с умеренно белокурыми волосами; они страшны сдержанно-грозным взглядом очей, очень подвижны вследствие легкости вооружения и во всем похожи на гуннов, только с более мягким и более культурным образом жизни". В предгорных районах Северного Кавказа кочевники контактировали с местным населением и переходили к оседлости. Потомки этого населения, именовавшиеся аланами, занимали большую часть Северного Кавказа в эпоху средневековья. Оттуда, через Боспор Киммерийский (Керченский пролив) и территорию Боспорского царства, аланы переселились в Крым. Это переселение осталось не замеченным авторами сохранившихся письменных источников. Зато в сарматских могильниках появились склепы не известной в Крыму конструкции. Такие склепы имеют прототипы и даже точные аналогии на Северном Кавказе, где жили аланы. На полу погребальных камер находят обычно по 8-9 погребенных. Интересно, что меч клали на голову или плечо умершего воина. Такой обычай очень специфичен, зафиксирован только в Крыму и на Северном Кавказе. Предметы вооружения еще представлены боевыми топорами, копьями и наконечниками стрел. Среди многочисленных и разнообразных украшений встречаются очень красивые серьги и браслеты из золота и серебра, орнаментированные крупными сердоликами. Деталями одежды служили серебряные и бронзовые фибулы, пряжки и наконечники поясов. За головами погребенных у стены склепа ставили, нагромождая их друг на друга, десятки керамических сосудов. Многие из них имеют аналогии на Северном Кавказе. Таковы археологические факты, позволяющие, конечно с известной долей вероятности, заключить, что в Крым в III в. н. э. переселилась значительная группа северокавказских аланов. В IV в. н. э. аланские склепы становятся господствующим типом погребальных сооружений в предгорных крымских могильниках, раскопанных близ сел Дружное Симферопольского района, Баланово Белогорского района и в других местах. Некоторые сведения о расселении алан в Крыму можно извлечь из письменных источников. Так, в анонимном описании берегов Черного моря, составленном в VI в. н. э., приведено другое название опустевшей к тому времени Феодосии - Ардабда ("семибожный"), которое принадлежит "аланскому, то есть таврскому языку". Многие исследователи полагают, что название крымского средневекового города Сугдея (современный Судак) на аланском языке означало "чистый, святой". Согласно церковному преданию, записанному в XIII в., этот город был основан в 212 г. н. э. В самом конце IV или начале V в. почти все упоминавшиеся выше могильники перестали использоваться. Вероятно, в связи со страшной угрозой, которую представляли собой шедшие с востока кочевники-гунны, аланы перешли на новые места. Возникают могильники Лучистое, Скалистое, Баклинский овраг с такими же, как и раньше, склепами и лепной посудой, но с новыми, присущими гуннскому времени, наборами гончарной и стеклянной посуды, конской сбруи, оружия, украшений и пр. Параллельно с ними существуют возникшие около середины III в. некрополи с трупосожжениями Харакс (на мысе Ай-Тодор, близ Ласточкиного Гнезда) и на южном склоне Чатыр-Дага. Они были оставлены германцами из племенного союза, возглавляемого готами. К VI в. трупосожжения исчезают. Высказано предположение о том, что это произошло в связи с принятием готами христианства. В результате формируется своеобразная культура средневекового населения Крымских гор и предгорий. Ее создателями, как полагают практически все современные исследователи, были преимущественно аланы и готы. Однако вплоть до XIII в. письменные источники об аланах, живших в Крыму, ничего не сообщают. Правда, известно, датированное 706 г., надгробие, на котором высечены имена Моисея, Иосифа и Гошла Алани. Обнаружено оно в весьма примечательном месте - близ "пещерног