поиск в интернете
расширенный поиск
Иу лæг – æфсад у, дыууæ – уæлахиз. Сделать стартовойНаписать письмо Добавить в избранное
 
Регистрация   Забыли пароль?
  Главная Библиотека Регистрация Добавить новость Новое на сайте Статистика Форум Контакты Реклама на сайте О сайте
 
  Строим РЮО 
Политика
Религия
Ир-асский язык
Образование
Искусство
Экономика
  Навигация
Авторские статьи
Общество
Литература
Осетинские сказки
Музыка
Фото
Видео
  Книги
История Осетии
История Алан
Аристократия Алан
История Южной Осетии
Исторический атлас
Осетинский аул
Традиции и обычаи
Три Слезы Бога
Религиозное мировоззрение
Фамилии и имена
Песни далеких лет
Нарты-Арии
Ир-Ас-Аланское Единобожие
Ингушско-Осетинские
Ирон æгъдæуттæ
  Интересные материалы
Древность
Скифы
Сарматы
Аланы
Новая История
Современность
Личности
Гербы и Флаги
  Духовный мир
Святые места
Древние учения
Нартский эпос
Культура
Религия
Теософия и теология
  Реклама
 
 
Обострение российско-грузинских противоречий
Автор: 00mN1ck / 4 августа 2007 / Категория: Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн.
Среди князей, претендовавших на осетинское крестьянство, наиболее влиятельным в 30-х гг. XIX века являлся сенатор, генерал-лейтенант Г.Е. Эристави. Именно он и Верховное правитель­ство Грузии вступили в острую борьбу с Паскевичем по поводу Южной Осетии. В начале июня 1831 года генерал Панкратьев со­общал главнокомандующему о том, что сенатор Георгий Эриста­ви требует, чтобы его родственников - ксанских Эристави «до­пустили к владению несколькими осетинскими ущельями», над которыми установлено российское административное управле­ние. При этом со ссылкой на Верховное Грузинское правитель­ство и указ Александра I (1803 год) Г.Е. Эристави перечислял осетинские ущелья, на которые претендовали сородичи сенато­ра. Любопытно, что к названиям этих ущелий, имеющим в осно­ве осетинские топонимы, он добавлял грузинское «хеоба», т.е. ущелье: Джамурис-хеоба, Лиахвис-хеоба, Гвидис-хеоба, Шуацверис-хеоба и Маграндолетис-хеоба, Искажая осетинские топо­нимы, воспроизводя их с грузинского языка, сенатор подчерки­вал, что все ущелья «без изъятия принадлежали фамилии князей Эристовых и постороннего владения в оных никогда не было». Генерал Панкратьев, «доискавшись» до более ранних актов, ус­тановил, однако, что, кроме Джамурского ущелья, Эристави не были управителями в других ущельях. Генерал особо отмечал и другое: «притом с вероятностью можно заключить, что при всем снисхождении к Эристовым, здешнее начальство не считало се­бя вправе отдать им то, что еще не было достоянием России». Продолжая эту мысль, генерал Панкратьев пояснял также, что «князья Эристовы», несмотря на то, что они «титуловали себя до сего времени осетинскими помещиками, но владения в этих местах не имели никакого». Он хорошо знал Осетию, в особен­ности ее южные общества, и был уверен, что притязания как Эристовых, так и Мачабели происходят не из того, что они действительно что-то «потеряли» в Осетии, а из стремления зак­репиться в качестве владельцев на значительной территории, принадлежавшей осетинам. В связи с этим генерал Панкратьев вопрос о феодальных притязаниях грузинских князей поставил в плоскость политического решения. Он писал Паскевичу, что пос­ледствия, к которым приведет предоставление грузинским князьям феодальных владений в Южной Осетии, будут тяжелы­ми. После экспедиции Ренненкампфа, - свидетельствовал гене­рал, - «осетины чувствуют...» такую попечительность, что «сами стараются вспомоществовать намерениям правительства» и что «все эти начатки истребятся совершенно, если предоставить» осетин «помещичьему владению».

Генерал Панкратьев, основываясь на обсуждениях осетинско­го вопроса в годы правления Александра I, высказывал мысль, ранее часто повторявшуюся: «закоренелая ненависть» осетин к грузинским князьям «простирается даже на весь народ грузин­ский». Напоминая об этом, генерал приводил пример, как осети­ны «составляли заговор», чтобы потребовать от «начальства сменить» им «пристава грузина и назначить на его место чинов­ника из русских». Из этой конкретной ситуации он делал вывод: «при таком расположении» осетин к Грузии «нельзя не ожидать, что отдача сего народа Эристовым, особенно при беспорядоч­ном помещичьем управлении в Грузии, повлечет за собою снова волнения». Занимая принципиальную позицию в вопросе о неп­ризнании за Эристави прав в Южной Осетии на феодальное вла­дение, генерал Панкратьев учитывал также, что уступка княжес­кому роду Эристави повлекло бы «бесчисленное множество по­добных требований, ибо, - подчеркивал генерал, - на опыте из­вестно, сколь притязательны помещики Грузии». Он был уверен, что малейшее послабление в отношении княжеских притязаний приведет к тому, что в Южной Осетии не останется «малейшего участка земли без того, чтобы на оный не явилось» грузинского «претендента». Генерал Панкратьев, следуя этой реальности, от­казал сенатору Г. Эристави, обратившемуся к нему с просьбой о допуске представителей Эристави к управлению осетинскими ущельями (хеобами). При этом он сослался на Паскевича, в ком­петенции которого был подобный вопрос.

Когда генерал-адъютант Панкратьев составлял свое донесе­ние на имя Паскевича, последний находился в Петербурге. Было ясно, что вопрос об Осетии в контексте нового административ­ного управления и в свете грузинских феодальных притязаний на югоосетинские общества является ключевым в обсуждениях, которые главнокомандующий на Кавказе проводил с верховной властью в Петербурге. Не случайно, что вслед за донесением Панкратьева последовало распоряжение Паскевича о составле­нии «Проекта всеподданнейшего рапорта графа Паскевича», разработанного тем же Панкратьевым. В «Актах Кавказской ар­хеографической Комиссии», где был опубликован «Проект», со­держится приписка: неизвестно, «был ли» «Проект» «доводим до высочайшего сведения» или он остался на бумаге. Но последую­щие решения, принятые Петербургом по Южной Осетии, не ос­тавляют сомнения, что императорская воля о лишении Эристо­вых права на феодальное владение в югоосетинских обществах основывалась на указанном «Проекте». В связи с этим о послед­нем следует сказать подробнее.

Первая часть «Проекта» состояла из истории вопроса, начи­ная с 1802 и до 30-х гг. XIX века - до экспедиции Ренненкампфа. Вторая его часть целиком посвящена притязаниям Ксанских Эристовых и конфликту грузинских князей с графом Паскевичем. В «Проекте» приводилась «Жалоба» князей Эристави, сос­тоявшая из трех пунктов:

1. Российским военным чиновникам вменялось в вину, что под предлогом, будто осетины отложились «от повиновения», они направили в Осетию карательную экспедицию - «единствен­но для своих выгод разорили осетин мирных селений...»;

2. Российские власти обвинялись в том, что Осетия была разгромлена во имя назначения в ней приставов, от которых осетины угнетены и «отыскивают свободу»;

3. Карательные меры Ренненкампфа, - писали князья в Се­нат, - понадобились в Осетии для того, чтобы через приставов «взыскивать» с местного населения «оброк в свою пользу».

Жалоба на российских чиновников - участников карательной экспедиции Ренненкампфа, была составлена на русском языке и подана в Правительствующий Сенат. Позже, когда Сенат напра­вил ее в Тифлис, поручая военному губернатору разбиратель­ство, выяснились некоторые подробности: а} когда подписав­шим объяснили, что за «извет» может последовать «самое стро­гое взыскание», то князья, расписавшиеся под жалобой, сосла­лись на незнание русского языка, на котором подавалась жало­ба; б) под жалобой приводились имена всех князей Эристовых, но подписи поставили только двое - Шанше и Шалва, действи­тельно не знавшие русского языка. Подобные явно восточные поведенческие методы мы еще встретим, - они широко практи­ковались среди тавадов, изощренно боровшихся за каждый нез­начительный шаг, ведший их к социальным преимуществам. Важно было другое - тавады, имевшие громкие титулы князей, помещиков, дворян, генералов и пр., на самом деле еще недав­но представляли собой холопов персидского шаха. В абсолют­ном большинстве они вели себя в отношении собственного на­рода, соседних горских народов и российских властей не только как «хищники», но нередко как мелкие «пакостники». Та «жало­ба», которую подали Эристави в Сенат, была признана «изве­том», т.е. ложным доносом, клеветой и, согласно закону от 30 марта 1806 года, наказанию подлежали как подписавшиеся, так и писари. Но суд не смог обнаружить даже писарей, поскольку Эристави «выставили» в этой роли «умерших».

Мелкие уловки, с которых начинали свои притязания князья, не были свидетельством их нерешительности перед российски­ми властями. Борьбу за Южную Осетию, начатую князьями, решил продолжить сенатор Георгий Эристов. Последний обрушил­ся, прежде всего, на российское командование, в частности - на генерала Стрекалова, допустившего к приставским должностям и к административной деятельности в Южной Осетии лиц, ранее будто бы состоявших в крестьянской зависимости от князей Эристави. Сенатор, однако, явно допускал неточность - в четы­рех приставствах, образованных в Южной Осетии, приставы бы­ли назначены «из грузинских дворян». Г.Е. Эристави особенно был недоволен тем, что в каждом населенном пункте Южной Осетии был введен институт старшин из самих осетин; старши­ны, помимо прочего, обладали функциями словесных судов, рассматривавших гражданские споры. Предоставление осетин­ским старшинам права на частичную судебную деятельность фактически закрывало грузинским тавадам «социальные подс­тупы» в осетинские села. Крайне возмущенный этим Георгий Эристов жаловался Сенату, что судебная власть в осетинских се­лах досталась «недоброхотам», «эристовским крестьянам». В новой ламентации сенатора «грузинские дворяне», получившие приставские должности в Южной Осетии, также были представ­лены как «феодально-зависимые» от «эристовых люди», «отыс­кивающие свободу».

Не менее любопытным является то, как освещал сенатор Ге­оргий Эристов события 1830 года, связанные с карательной экс­педицией Ренненкампфа. Он не затрагивал тему об активном участии грузинских отрядов, в частности, самих эристовских князей, в карательных мерах в Южной Осетии. Но факты препод­носил так, будто бы осетинские крестьяне, по своей воле нахо­дившиеся в зависимости от князей Эристави, были «покорены силою оружия» только российскими войсками. Что же до требо­вания сенатора, то оно заключалось в том, чтобы «удалить» осе­тинских старшин, кои российским командованием привлечены к административно-судебной деятельности, и «отклонить поселен­ную между этими народами мысль, что они могут быть от Эрис­товых свободными». Ставя так вопрос, сенатор Георгий Эристов имел в виду не только осетинских старшин, получивших от ко­мандования судебные функции, но и приставов, приступивших в Южной Осетии к административной деятельности. «Нет прили­чия, нет законного соответствия, - рассуждали Эристовы, - что­бы подвластные им дворяне вроде должностных чиновников могли быть приставами в поместьях их владельцев». Георгий Эристов вносил в Сенат предложение, «чтобы было назначено по сему делу исследование», при этом не исключал свое участие в расследовании всех перемен, происшедших в Южной Осетии после 1830 года. Сенат, в свою очередь, потребовал от Георгия Эристова «список деревень» Южной Осетии, на которые претен­довали князья Эристовы.

На требования сенатора Георгия Эристави, ставившего воп­рос о ликвидации в Южной Осетии приставской системы управ­ления и восстановлении для эристовских князей «прав владе­ния» югоосетинским крестьянством, граф Паскевич имел свою четкую позицию. Он считал, что документы, представленные князьями Эристави и признанные «Общим Собранием Верхов­ного правительства Грузии» «действительными», на самом деле состоят из «фальшивых актов». В частности, Паскевич указывал на «список деревень», составленный князьями, на которые пос­ледние претендовали; в нем значилась 61 деревня, при этом об­наружилось, что «список» содержал немалую путаницу. «По сли­чении сего списка с описанием посланного в Осетию чиновника, - писал главнокомандующий, - оказывается оный крайне непол­ным и беспорядочным. Многие деревни пропущены, а некото­рые показаны не в тех ущельях, где они действительно находят­ся». Из этого граф Паскевич делал вывод: «это неведение» в ко­личестве населенных пунктов в районах Южной Осетии, на кото­рые претендовали князья, и ошибочное указание их расположе­ния в ущельях «может служить довольно убедительным свиде­тельством против помещичьих прав князей Эристовых над Осе­тией». Свое объяснение было у графа Паскевича и по поводу его нежелания упразднить в Южной Осетии установленную в ней приставскую систему управления. По мнению главнокомандую­щего, «смена недавно еще определенных приставов произведет на вновь покоренных осетин неприятное впечатление и подорвет последнюю доверенность их к начальству, подав им повод ду­мать, что они могут рано или поздно впасть в руки Эристовым». Мысль о том, что осетины могут быть вновь отданы на произвол грузинским тавадам, графом Паскевичем отвергалась пол­ностью. В связи с этим он напоминал о прошлом, когда «все пра­ва» грузинских князей над «осетинами ограничивались тем, что ни один из сих людей не смел показаться на базарах и в дерев­нях Карталинии без того, чтобы не быть совершенно ограблен­ному от так называемых помещиков; некоторые из этих послед­них устраивали в тесных ущельях укрепленные замки, мимо ко­торых никто из осетин не мог пройти, не подвергаясь опасности лишиться всего имущества; под разными предлогами брали они осетинских детей и потом продавали в разные руки. Подобные действия само собою должны были вооружить против них этот народ, а нищета, от оных происшедшая, продвинула его на воро­вство, разбои и грабежи...» Ключевая фраза Паскевича, отвечав­шего на требования князей Эристовых, состояла в жесткой по­литической формулировке: «...настоящий образ управления на­родами», т.е. осетинскими обществами, «покоренными силою российского оружия и купленными, так сказать, ценою крови рус­ских, должен остаться неприкосновенным...»

В связи с острой дискуссией, происходившей между рос­сийским командованием и грузинскими тавадами по вопросу о Южной Осетии, югоосетинские общества в свою очередь предс­тавили документы, доказывавшие неправомерность владения ими со стороны князей Мачабели. Подобные документы, подт­верждавшие свободу осетин от этих князей, поступили к рос­сийскому командованию от 162 дворов.

Важно учесгь, что в самом начале 30-х гг. XIX века всплеск фе­одальных притязаний объяснялся не одними правами, которые в свое время Александр I в Южной Осетии предоставил князьям Эристави и Мачабели. На самом деле все обстояло гораздо сложнее. После 1829 года, когда позади оказались войны России с Ираном и Турцией, грузинские тавады, и не только они, но и пре­тенденты на тавадское положение, были охвачены стихией стя­жательства. Главной ценностью в Грузии, неожиданно для них об­ретшей обширную территорию, имевшей свое собственное лихоимствующее правительство, стало дворянское звание, а еще лучше княжеский титул, обеспечивавшие своих обладателей большими площадями земли (свободных земель в Грузии было много!) и получением крепостных крестьян. Канцелярии военно­го губернатора и главнокомандующего были полны тавадскими (и не только тавадскими!) прошениями о титулах, о земле и крестьянах. По данным советского историка Г.В. Хачапуридзе, в Грузии были обнаружены 7 фальшивых печатей царей Бакара, Теймураза, Ираклия II, Георгия XI! и князя Мухранского, коими «подтверждались» тавадское происхождение, «потомственное» владение землей и крестьянами. Вокруг вопросов о феодальных титулах, земельных владениях, крепостных крестьянах и повин­ностях разворачивалось в Грузии мощное общественное движе­ние. Трудно было его отнести к цивилизованному историческому явлению, поскольку в нем гораздо больше содержалось восточ­но-деспотической агрессии, нежели социально-поступательно­го прогресса... Даже для Российской крепостнической идеоло­гии 30-х гг. XIX века требования грузинских тавадов по поводу феодальных привилегий воспринимались русскими чиновника­ми как бесчеловечные и потому недопустимые. Однако напор этих требований был столь высок, что российское командование и гражданское управление явно не справлялись с натиском фео­дальной стихии. Одиночные дворянские обращения, носившие частый и настойчивый характер, сменялись корпоративными требованиями тавадов. Записки от последних ложились на стол командующего чуть ли не ежедневно. В одной из них, подготов­ленной от имени дворянского собрания генералом Багратион-Мухранским, ставились следующие вопросы: а) расширение прав феодалов над крепостными крестьянами; б) установление в законодательном порядке барщины до 3 дней в неделю; в) за­мена натуральных повинностей денежными сборами; г) разре­шение покупать крепостных крестьян в Имеретии. Здесь стоит обратить внимание на пункты «б» и «в», свидетельствовавшие о степени эксплуатации крестьян; если три дня недели посвяща­лись барщинным работам, еще четыре - денежным повиннос­тям, что могло остаться для семьи крестьянина? Не дожидаясь решений официальных властей, тавады, в числе которых было немало мнимых, обрушивались на крестьян. Последние в свою очередь убегали от помещиков. Особенно много беглых кресть­ян было из Южной Осетии, Имеретии, Мегрелии, Гурии. Основ­ным районом, где они поселялись, являлась Алазанская долина (Кахетия); в этом районе, куда часто спускались отряды горцев Дагестана, совершая набеги, тавады боялись появляться - их могли ограбить не только «леки», но и поселившиеся здесь крестьяне. Многие грузинские крестьяне покидали Грузию и перебирались на Северный Кавказ. Сложность положения кре­постного населения Грузии заключалась в том, что крестьянский вопрос, остро стоявший в обществе, просто не рассматривался, поскольку тавадская стихия в заботе о своих привилегиях отодвинула его на задворки. В связи с этим упомянем еще, что Николай I создал комиссию, которой вменялось в обязанность рассмотреть вопросы о правах и привилегиях грузинских феода­лов. Но, как и административные учреждения, комиссия явно не справлялась с бумажным потоком, поступавшим от тавадов. Только по выяснению вопроса о том, кто на самом деле тавад, а кто - «самозванец» с фальшивыми документами, комиссии предстояло исследовать свыше 10 000 документов. Феодальная стихия, охватившая Грузию, являлась сложным, многоаспект­ным социальным потрясением. Оно относилось к разряду фе­номенов, созданных Россией в Закавказье.

"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.

при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
  Информация

Идея герба производна из идеологии Нартиады: высшая сфера УÆЛÆ представляет мировой разум МОН самой чашей уацамонгæ. Сама чаша и есть воплощение идеи перехода от разума МОН к его информационному выражению – к вести УАЦ. Далее...

  Опрос
Отдельный сайт
В разделе на этом сайте
В разделе на этом сайте с другим дизайном
На поддомене с другим дизайном


  Популярное
  • Танец… на крупе лошади
  • Куда приводят мечты?
  • Мариинские вечера
  • К нам едет Дирижер!
  • В Сочи стартовала V ежегодная конференция «Взгляд в цифровое будущее»
  • О родном слове
  • Сквозь годы…
  • Популярность точек доступа Wi-Fi, построенных по проекту устранения цифрового неравенства, резко выросла после обнуления тарифов
  • Аншлаг за аншлагом
  • "Сарматская конница" "въехала" в Прагу
  •   Архив
    Октябрь 2017 (29)
    Сентябрь 2017 (55)
    Август 2017 (33)
    Июль 2017 (29)
    Июнь 2017 (44)
    Май 2017 (36)
      Друзья

    Патриоты Осетии

    Осетия и Осетины

    ИА ОСинформ

    Ирон Фæндаг

    Ирон Адæм

    Ацæтæ

    Осетинский язык

    Список партнеров

      Реклама
     liex
     
      © 2006—2017 iratta.com — история и культура Осетии
    все права защищены
    Рейтинг@Mail.ru