http://iratta.com/ ru Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. - iratta.com : Осетия - Алания и Осетины - Аланы http://iratta.com/yandexlogo.gif http://iratta.com/ DataLife Engine http://iratta.com/2007/07/30/vvedenie.html С тех пор, как современная Грузия встала на путь создания независимой государственности и перед ней возникли проблемы территориальной целостности, заметно повысился интерес к российско-грузинским отношениям и, в контексте этих отношений, к теме традиционного осетино-грузинского взаимодействия. Пытаясь хотя бы частично удовлетворить читательские запросы, автор публикуемой монографии взялся за освещение исторических аспектов этой темы, во многом объясняющих суть современных политических процессов. Вместе с тем ставится задача раскрыть социальную природу периодически и устойчиво повторяющихся как российско-грузинских, так и осетино-грузинских противоречий. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Mon, 30 Jul 2007 09:40:06 +0400 Введение<br />С тех пор, как современная Грузия встала на путь создания независимой государственности и перед ней возникли проблемы территориальной целостности, заметно повысился интерес к российско-грузинским отношениям и, в контексте этих отношений, к теме традиционного осетино-грузинского взаимодействия. Пытаясь хотя бы частично удовлетворить читательские запросы, автор публикуемой монографии взялся за освещение исторических аспектов этой темы, во многом объясняющих суть современных политических процессов. Вместе с тем ставится задача раскрыть социальную природу периодически и устойчиво повторяющихся как российско-грузинских, так и осетино-грузинских противоречий. Исходную фундаментальную сторону исследования автор видел в строгом следовании фактическому материалу и той хронологической последовательности, в которой состоялись исторические факты и события. Сюжет и концепция монографии формировались на основе базовых явлений, выстраивавших канву целостного исторического процесса. В лапидарном и схематическом изложении они сводятся к следующему. <br /><br />В истории взаимодействия России и Кавказа особое место занимают длительные и тесные российско-грузинские взаимоотношения. Главным и, пожалуй, самым необычным в этих отношениях политическим течением явились усилия России, направленные на образование из двух небольших и малоприметных княжеств – Картли-Кахетинского и Имеретинского - новой на Кавказе страны с русской номинацией «Грузия»; ранее указанные княжества представляли собой владения соседних государств - Картли-Кахетинское княжество принадлежало Персии, Имеретинское - Османской империи. Присоединение их к России заведомо обрекало Петербург на то, что два княжества, расположенные в Закавказье, оторванные от российских границ Главным Кавказским хребтом и не сулившие сколько-нибудь существенных выгод, станут причиной длительных и кровопролитных войн. Несмотря на это, Петербург принялся не просто избавлять грузин от многовекового господства соседних государств и крайних форм геноцида, но еще брал на себя «восстановление» Иверии в ее «древних границах». Трудно было объяснить мотивы, послужившие поводом для таких необоснованных обязательств, потому что ни у древней Иверии, ни у Грузинского государства, созданного царицей Тамарой и ее мужем - осетином Давидом-Сосланом, попросту не было сколько-нибудь очерченных политико-административных границ. Логичнее было ожидать от Петербурга объединения этнически родственных Картли-Кахетинского и Имеретинского княжеств - того, о чем мечтал Ираклий II, думая об освобождении грузин от иностранного ига. Но идея «восстановления» «древних границ» Иверии явно подразумевала нечто более масштабное - и включала не только географическое пространство на Кавказе. Замысел о границах вряд ли исходил от Петербурга, - не ставила же Россия, присоединяя Армению, задачу возрождения ее в границах Урарту. Видение Грузии в гипотетических территориальных масштабах древней Иверии, скорее всего, было связано с политическими запросами грузинской знати, в свое время формировавшейся на идеологических установках экспансионистской феодальной Персии. Наш посыл основан не только на традукции. Тайну об этих границах, до которых грузинские тавады - бывшие персидские валии желали расширить зону своих феодальных притязаний, приоткрыл грузинский князь Цицианов - один из первых российских главнокомандующих на Кавказе. Он считал, что в прежние времена «Гуржистанское валийство - так в Персии называли грузинские княжества - простиралось от Дербента, что на Каспийском море, до Абхазетии, что на Черном море, и поперек от Кавказских гор до Куры и Араке», т.е. до границ Персии и Турции. Несмотря на то, что заявление князя Цицианова носило характер ретроспективы, нет сомнения - оно обнажало планы, возникавшие у грузинской знати в связи с созданием Россией единой страны для грузин. Собственно, грузинский князь Цицианов, обрисовавший карту «древней Грузии» в гипертрофированном виде, был первым, кто практически приступил к расширению границ, - например, присоединил в 1805 году к Грузии Шурагельское султанство, ранее зависимое от хана Еревана. У Цицианова была короткая жизнь, но его идея воссоздания «великой Грузии», исходившая от грузинской феодальной знати, имела настойчивую поддержку у абсолютного большинства российских главнокомандующих и наместников на Кавказе. Дискреционность такой политики заключалась в том, что она не соотносилась, как правило, с образом действий, избранным тавадской знатью в отношениях с Россией. Впрочем, в истории российско-грузинского взаимодействия не было периода, когда бы грузинская политическая элита, широко декларируя гуманистические ценности дружбы, военного союзничества и православного родства, не фрондировала, не состояла в заговоре и не предавала интересов России. Негативные проявления такой политической амплитуды обычно выливались в тавадскую фанаберию, часто переходившую к формам ксенофобии и русофобии.<br /><br />После присоединения грузинских княжеств к России на протяжении всего XIX и начала XX века социальная основа российско-грузинских противоречий состояла главным образом в существенных различиях, сложившихся в феодальном общественно-экономическом укладе. Грузинская модель феодализма, с XVI века трансформировавшаяся в «разбойную» социальную систему сефевидской шиитской Персии - в сеньорию без домена, принципиально расходилась с российским феодализмом, основанным на европейском принципе - сеньория с доменом. Серьезное несходство двух феодальных систем приводило местную тавадскую знать не только к противостоянию российским властям, но и к выработке в среде этой знати своеобразной идеологической традиции с неизменными чертами русофобии. Отдаляясь таким образом от российских интересов на Кавказе и концентрируясь только на собственных утилитарных выгодах, грузинская феодальная знать вступала с российской администрацией в неразрешимое противостояние. Что же до российских властей, расположившихся в Тифлисе, в центре Грузии, то под давлением постоянно фрондировавшей местной знати они были обречены идти на поводу у грузинских тавадов и, желая умерить их социальную экспансивность, предоставлять им различного рода привилегии. Среди последних важное значение придавалось ориентации грузинского общества на территориальное расширение и связанные с этим вооруженные захваты.<br /><br />В эту весьма сложную сферу российско-грузинских отношений, начиная с присоединения грузинских княжеств к России, были втянуты южные районы Осетии, получившие у российской администрации политико-географическое название «Южная Осетия»; такое наименование югоосетинских обществ вполне идентифицировалось с принятым в осетинском языке - «Хуссар Ирыстон». В условиях противоречивых российско-грузинских отношений Южная Осетия постепенно становилась политическим полем, где российские власти пытались разрешить непомерные владельческие притязания грузинских тавадов. Именно здесь, в Южной Осетии, больше, чем в самой Грузии, грузинские феодалы при поддержке российских воинских сил имели наибольший простор для широкого применения ими деспотических методов угнетения, в свое время укоренившихся в грузинском обществе благодаря господству шахской Персии. Ранее югоосетинские общества, граничившие с «Гурджистанским валийством», также периодически попадали под влияние грузинского феодализма, оказывая его распространению упорное сопротивление; Южная Осетия сохраняла свою независимость вплоть до 1864 года, до крестьянской реформы в Грузии. В пореформенный период она была подвергнута со стороны грузинской знати тотальной экспансии, вызвавшей в осетинских обществах национально-освободительное движение. Расправляясь с вооруженным движением сопротивления осетинского народа, российские власти, в угоду грузинской знати, приступили к частичной депортации южных осетин на Северный Кавказ, в частности, в районы Ставропольской губернии. По примеру черкесов, накануне подвергшихся депортации, российские власти угрожали начать массовое выселение южных осетин из их исторической родины. Российское командование совместно с грузинскими войсками подавило освободительное движение осетинского крестьянства. В югоосетинских обществах, за исключением высокогорных районов, возобладало господство грузинской знати.<br /><br />Безотчетное российское покровительство над тавадской знатью способствовало созданию в грузинском обществе особого «аристократического» слоя, в своем большинстве состоявшего из грузинских феодальных кланов. Неустанно пестуя его, Петербург не заметил, как вместо социальной опоры, на кою он рассчитывал, сформировал в Грузии политическую силу, для которой приоритетной становился отказ от российского покровительства и установление в грузинском обществе своего безраздельного господства. В начале XX века грузинская элита, добившись немалых экономических преимуществ, консолидировала свои консервативные ряды и вновь усилила центробежные тенденции, приводившие к обострению российско-грузинских отношений. Этот набиравший силу общественный процесс в грузинской историографии принято рассматривать как «национально-освободительное движение». Его социальная природа, однако, обнажилась окончательно в условиях первой мировой войны и революционных потрясений 1917-1920 гг. В эти годы грузинская знать явно уже не нуждалась в ослабленной России, ранее считавшейся «освободителем Грузии». Прикрываясь демократическими лозунгами, она совершила своеобразную «феодальную революцию» - вышла из состава России и создала «Республику Грузия» во главе с теми же тавадскими консервативными кругами. Хорошо понимая социальную суть новой власти, утвердившейся в Грузии, Южная Осетия, еще во второй половине XIX века отданная на произвол грузинским феодалам, объявила в свою очередь о политической независимости и обратилась с просьбой о принятии ее в состав Советской России. Это было время, когда Грузия, противостоя России и готовясь к войне с ней, установила военно-союзнические отношения с Турцией, Германией, Францией и США. При этом новая российская власть, признавшая Грузию как суверенное государство, не давала поводов грузинскому правительству к развертыванию в отношении России конфронтационной политики. Несмотря на это, Грузия готова была вступить в сговор с любым государством, лишь бы подчеркнуть свое противостояние России. Причиной тому являлись два наиболее важных момента: а) сохранившаяся социальная разнородность российского и грузинского обществ, а также сформировавшаяся на этой почве в Грузии идеология русофобии; б) политическая разнотипность установившейся в России Советской власти и профеодального режима, созданного с 1918 года в Грузии. Гетерогенность двух социальных систем, исторически сложившихся, с одной стороны - в России, с другой - в Грузии, особенно давала о себе знать в переходные периоды экономической и политической истории двух разновеликих стран. Отстаивая свой собственный национально-социальный облик, грузинская элита обнажала свойственные ей восточно-деспотические изощренные методы политической борьбы и принималась за милитаризацию страны. Начиная с 1918 года, Республика Грузия приступила к созданию регулярных войск, оснащению их западными образцами оружия - и вскоре напала на Южную Осетию. В войне с Южной Осетией Грузия продемонстрировала прежде всего свое полное отречение от всего российского и готовность к вооруженному противостоянию с Советской Россией. Одновременно она проявила приверженность к восточным формам насилия, посредством которых осуществляла физическую расправу над осетинским народом; по методам организации вооруженной агрессии в Южной Осетии, по ее глубокой бесчеловечности Грузия целиком повторяла сценарии геноцида, проводимого в 1915 году турецким правительством в отношении армянского народа.<br /><br />Агрессивные внешнеполитические ориентиры грузинских властей, концентрация на территории Грузии воинских сил враждебных России государств, а также развернувшееся в ней большевистское движение явились основными причинами ввода в Грузию Красной армии и свержения антинародного политического режима Н. Жордания. Несмотря на кардинальные перемены, происшедшие с установлением Советской власти в политическом устройстве Грузии, грузинское общество жестко отстаивало привычные для него социальные установки. Среди них особенно заметной оставалась неизменная тяга властвовавшей элиты к восточным тоталитарным формам организации государственной жизни. В этом ключе немалый интерес у этой элиты вызывала Советская власть с ее открытой идеологией диктатуры; у политических сил Грузии была своя собственная трактовка как Советской власти, так и сути ее диктатуры. В частности, в рамках именно такой трактовки Иосиф Сталин и Григорий Орджоникидзе, наиболее известные грузинские большевики, стремились Советскую республику Грузию сконструировать по классической имперской модели. Не считаясь с волей соседних с Грузией народов, грузинские большевики, занимавшие в Советской России ключевые позиции, присоединили к Грузинской республике Абхазию, Аджарию и Южную Осетию, удовлетворив тем самым шовинистические амбиции политических сил, возникших в Грузии еще в XIX веке. В составе Советской Грузии Южная Осетия, еще недавно переживавшая грузинский геноцид, попала в условия перманентной экстраполяции на нее идеологической системы ксенофобии, инициировавшей жестокую расправу над осетинским народом. Заранее она была обречена на «статус» колониальной окраины Грузии и тяжелые формы дискриминации. В результате в бывшем СССР Южная Осетия стала единственным районом, где демографические процессы имели неуклонную тенденцию к сокращению численности населения: если в 60-е гг. XIX века население Южной Осетии составляло около 150 тысяч, то в 30-е гг. XX века оно исчислялось в 107 тысяч, в 1989 году - 96 тысяч, после 1992 года - менее 50 тысяч. Вопреки известности этих данных, в 80-е гг. XX в, представители грузинской мизантропии открыто и не колеблясь обсуждали нацистскую идею стерилизации осетин в Грузии. Нужен ли более яркий симптом того, сколь тяжело больным становилось грузинское общество, вступившее в полосу фашизации. Общий фон болезни обозначился еще в середине 60-х гг. XX века и определялся социальной сущностью теневой экономики, в сфере которой Грузия числилась среди самых преуспевающих союзных республик. К основным последствиям указанной экономики в Грузии следует отнести: максимальное (до 17%) сокращение числа лиц, занятых «законным производством»; образование значительного слоя мелких хозяев; формирование так называемой коррумпированной знати или иначе - рентной экономики в системе партийно-государственного управления; накопление крупного теневого капитала, все еще остававшегося в тисках отживших свое время политико-идеологических догм и приводившего к развалу государственного сектора экономики и обнищанию масс. Процессы в экономике, социальной жизни, устойчивые традиции неонацизма, шовинизма и ксенофобии спонтанно толкали грузинское общество к националистическим идеям, в том числе к их крайней форме -нацизму. Такое общество, как грузинское конца 80-х гг., обычно ориентировано на поиски «внешних врагов». К ним идеологи национал-социализма отнесли Россию, Абхазию и Южную Осетию, обвинявшихся в «привнесении» в Грузию большевизма и Советской власти. В подобного рода абсурдных обвинениях важное место занимало утверждение о том, будто Южная Осетия -«внутренняя территория» Грузии, в новое и новейшее время якобы заселенная осетинским населением. Во имя освобождения «своей исконной территории» грузинский экстремизм вновь объявил геноцид осетинскому народу и подверг его тяжелым испытаниям.<br /><br />Приведенные выше положения определяют общий контекст, которым задана содержательная архитектоника монографии, предлагаемой нами вниманию читателя. В ней приводятся достаточно подробные сведения об осетино-грузинских политических контактах с древнейших времен и до новейшей эпохи. Одновременно подвергнут описанию и анализу оригинальный исторический материал, раскрывающий сложные процессы российско-грузинских отношений и исторические судьбы Южной Осетии в системе этих отношений. При этом в интересах научной объективности автору пришлось отказаться от идеологизированной исторической традиции, при которой в освещении российско-грузинских отношений и осетино-грузинских взаимодействий приоритет отдавали идиллическим картинам и избегали научных оценок сложных и порой противоречивых процессов, требовавших от исследователя как реконструкции исторических реалий, так и их системного анализа. Изменив, таким образом, методологию предмета, коему посвящена монография, предпочтение было отдано архивным документам. Наряду с изысканиями в Российском государственном военно-историческом архиве автор широко привлекает опубликованные документы из следующих изданий: «Акты Кавказской археографической комиссии», «История Осетии в документах и материалах» (т. I, 1962), «История Юго-Осетии в документах и материалах» (т. II, 1960; т. III, 1961), «Документы по истории Грузии» (т. I, ч. I, 1954; ч. II, 1960), «Революционное движение в Юго-Осетии. Документы и материалы» (1958), «Борьба трудящихся Юго-Осетии за Советскую власть» (1957). Большинство исторических источников, опубликованных по Южной Осетии, - извлечения видного осетинского археографа и источниковеда И.Н. Цховребова, сделанные им главным образом в Центральном государственном архиве Грузии. По событиям и фактам новейшего времени -1989-1992 гг. - в нашем распоряжении был сборник документов и материалов - «Грузино-осетинский конфликт», подготовленный к изданию К.К. Кочиевым и любезно предоставленный составителем в рукописи. Автор стремился также к максимальному привлечению литературы, посвященной общим проблемам российско-грузинских, российско-осетинских и осетино-грузинских отношений; что же до специальных исследований, которые бы изучали тему в обозначенном нами аспекте, то пока их просто нет. Источниковедческие и историографические замечания вынесены из введения в основной текст монографии. Стоит отметить также, что из-за политической остроты темы, нестабильности обстановки и распространенности экстремизма в республике Грузия автор, опасаясь за сохранность ценнейших грузинских документов, воздержался от подстрочных ссылок на источники; вместо них приведен библиографический список источников и литературы, на основе которых исследовалась проблема. И последнее: из соображений толерантности при описании фактов насилия, жестокостей, широко применявшихся грузинскими тавадами и политической элитой в отношении населения Южной Осетии, автор избегал подробностей и лишь в редких случаях приводил примеры подобной мизантропии, представляющей собой наследие, доставшееся Грузии от шахской Персии.<br /><br />Техническую подготовку текста монографии к изданию выполнила В.В. Саутиева, за что автор приносит ей искреннюю благодарность.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div><br /> http://iratta.com/2007/07/30/o_drevnikh_obitateljakh_plemenakh_i_gosudarstvennykh_obrazovanijakh_zakavkazja.html (общие замечания) На всем постсоветском пространстве современный филистер и высокий чиновник, несмотря на социальную отдаленность друг от друга, имеют одну общую особенность - оба они, занятые повседневностью, равнодушны к тяжелым, но правдивым страницам истории. Они предпочитают питаться мифами, на злобу дня подбрасываемыми сообществом невежественных сочинителей. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Mon, 30 Jul 2007 10:02:19 +0400 <div align="center">(общие замечания)</div><br /><br />На всем постсоветском пространстве современный филистер и высокий чиновник, несмотря на социальную отдаленность друг от друга, имеют одну общую особенность - оба они, занятые повседневностью, равнодушны к тяжелым, но правдивым страницам истории. Они предпочитают питаться мифами, на злобу дня подбрасываемыми сообществом невежественных сочинителей. Падки на вымыслы также СМИ, особенно электронные - любители острых сюжетов. Недавно, в разгар обострившейся в Южной Осетии политической ситуации, журналист центрального телевидения, ссылаясь на «грузинские источники», сообщил, что «осетины поселились в Грузии» в советское время. В такое не поверит даже грузинский обыватель, однако он, как и его вполне образованные руководители - бывший президент Грузии Звиад Гамсахурдия и его идейный наследник Михаил Саакашвили, уверен, что где-то в XVI или XVIII веке осетины пришли в Закавказье и захватили центральную часть территории Грузии. При наборе самых разных версий по поводу «происхождения осетин» в Закавказье неизменен вписанный красной строкой тезис об обязательном исправлении «исторической аномалии» и возвращении грузинам их «родины», которая, как известно, им «досталась от Бога». Неважно когда, но то, что осетины вторглись или же мигрировали за Кавказский хребет, грузинская историография убедила не только российско-грузинское просвещенное сообщество, но и самих осетин - особенно ту их часть, которая свое прошлое начинает с 1917 года. Банальная мысль: миграция народов (великих и малых) - одна из главных примет мировой истории. В новой истории самым варварским и масштабным переселением европейцев явилась колонизация Америки; по сей день местные аборигены довольствуются тем, что им даруют жизнь в специально отведенных для них резервациях. Немыслимо, чтобы подобный исторический сценарий произошел на Кавказе, где каждый народ «автохтонен», т.е. исконен и независимо от численности относит себя к «великим». В этом соревновательном занятии грузинские историки превзошли всех. Здесь дело доходит до таких открытий, как теория о том, например, что пшеница, плохо произрастающая в Грузии, «впервые» была выращена именно в Грузии, то же самое с виноградом. В сущности, для современной политической жизни ровным счетом ничего не значит, кто на Кавказе исконный, а кто пришлый. С точки зрения исторической науки все народы, населяющие современный Кавказ, как правило, пришлые - одни пришли раньше, другие позже. Никто, кажется, не сомневается в том, что осетины индоевропейского происхождения и вместе с армянами населяли Арийский ареал. Это такая же истина, как и то, что на Кавказе индоевропейские племена, которые следует рассматривать как наиболее близких предков современных осетин, создали самобытную Кобанскую культуру, датируемую XVI-IX вв. до нашей эры. В советское время археолог Баграт Техов на территории Южной Осетии извлек и исследовал богатейшую коллекцию Кобанской культуры - в ней более пяти тысяч единиц хранения. Стало очевидным - создатели этой культуры, отличающейся жестким единством стиля и технологии производства, были племена одной и той же духовной, хозяйственной и социальной организации общества. Кому в Южной Осетии принадлежала Кобанская культура, кто были ее носителями - все это в свете современных достижений науки не должно больше вызывать споров. Грузинские историки пока не претендуют на «кобанцев», потому, очевидно, что их слишком много не только в Закавказье, но и на Северном Кавказе. К чести грузинских ученых, они признают, что Кобанская культура сложилась раньше Колхидской и что последняя развивалась преимущественно под влиянием «кобанцев». Есть еще одно важное признание грузинской историографии: перечисляя древние очаги цивилизации на территории Советской Грузии, куда входила Южная Осетия, среди других не забывалось также «Кударо. Правда, как правило, не принято указывать, что «Кударо» - часть исторической территории древнейшей Осетии, жителей которой во все времена называли «кударцами». Однако надеемся, что даже в наше смутное время, когда невежество господствует над просвещенностью, грузины не станут в «ущерб» собственным историческим племенным наименованиям «отбирать» у осетин кударцев, на территории которых представлены все исторические эпохи Южной Осетии.<br /><br />Период перехода от бронзового к железному веку совпал с формированием крупного союза скифских племен индоевропейской «расы». Не стоит видеть этнических различий между скифами и «кобанцами». В последнюю четверть века нашим Институтом истории и археологии накоплена бесценная коллекция археологических предметов (более 200 тыс. единиц хранения), позволившая по-новому представить многие проблемы истории народов Кавказа. В частности, полученные нами данные не оставляют сомнения в том, что носителей Кобанской культуры и иранцев-скифов следует рассматривать в их племенном этническом единстве. Об этом историческом факте свидетельствует хорошо прослеживаемая трансформация кобанской культурной традиции в скифском мире и дальнейшее развитие этой традиции. О распространенности индоевропейцев-скифов, к которым восходили овсы (осетины) на территориях, позже ставших традиционно грузинскими, свидетельствовал Давид Багратиони в своей «Истории Грузии». В частности, он писал, что «река Алазани приняла свое имя во время... скифов..., ибо сия река называлась прежде Абанта, но когда алазанские скифы там поселилися, то называли оную Алазанью». Затрагивая вопрос о происхождении грузин и осетин, Давид Багратиони не случайно в их этногенезе находил сходство. Он так же живо описывал господство скифов в «Верхней Азии, Мидии, Иверии и Колхиде». По Давиду Багратиони, скифы явились освободителями Иверии от персидского царя Дария. Процесс культурной преемственности между индоевропейскими племенами наблюдается и в сарматскую эпоху; сарматы были привержены достижениям своих предшественников, что также подчеркивало их этническую идентичность с кобанцами и скифами. В этом отношении среди наших археологических коллекций - полный набор конской сбруи сарматского времени, уникальные украшения которой, выполненные из золота и серебра, воспроизводят звериный стиль кобанцев. На территории Южной Осетии широко представлена не только Кобанская культура, но и последующие археологические эпохи, связанные с этническим господством индоевропейцев в Закавказье. Грузинская академическая наука достигла достаточно высокого уровня. В отличие от политико-экстремистской литературы, она, естественно, не ставит вопроса о том - кто раньше или кто позже занимал территорию современной Грузии. Представителям академической науки хорошо известно о господстве в древности в Закавказье скифского мира, из которого происходят осетины, в том числе южные. В связи с этим следует упомянуть работы лауреата Ленинской премии ГА. Меликишвили (К истории древней Грузии. Тбилиси, 1959) и М.С. Пирцхалава (Памятники скифской архаики VII-VI в. до н.э. на территории древней Грузии. Тбилиси, 1972). Для ученых этого уровня азбучной истиной является не только отнесение иранского этнического мира к наиболее раннему периоду древней истории Закавказья, но и присутствие в регионе двух совершенно разных культурно-исторических пластов - индоевропейского (осетинского) и ибероколхского (грузинского).<br /><br />Впрочем, задолго до становления профессиональной исторической науки хорошо было известно в Грузии и России о происхождении осетин в Закавказье. Так, в 1865 году для официальных властей Тифлиса был составлен «Краткий исторический обзор Горийского уезда», куда в XIX веке входила большая часть современной Южной Осетии. В нем население уезда делилось на две группы - «на коренных» и «пришельцев». К первым, коренным, были отнесены грузины, осетины и «армяно-григориане». В том же обзоре было подчеркнуто, что осетины, как наиболее древние поселенцы Закавказья, ранее входили в Мидийское ирано-язычное царство, образовавшееся в северо-западных областях Иранского нагорья. Неизвестный автор исторического обзора, ссылаясь на древнегреческого историка Диодора Сицилийского (90-21 гг. до н. э.), указывал, что «осы или осетины», жившие «к востоку от Армении и Персидского залива», «происходят от мидян-иранцев» и поселились на территории собственно Закавказья и, в частности, Южной Осетии «за V веков до Рождества Христова».<br /><br />К IV веку до н. э., ко временам Александра Македонского, грузинские хроники, созданные значительно позже, относят начало военно-политического сотрудничества между древней Осетией и Грузией. Осетины, точнее их скифо-сарматские предки, принимали участие в организации крупного осетино-грузинского племенного союза, имевшего уже ранние формы государственности. Он был создан на территории современной Восточной Грузии и Южной Осетии под названием Иберия; Страбон подчеркивал, что большинство жителей Иберии имело скифо-сарматское происхождение. «Иберийское царство» в современной грузинской литературе рассматривается как грузинское, хотя возглавлялось оно, как правило, представителями скифо-сарматской знати. По сведениям Давида Багратиони, приведенным им в «Истории Грузии», скифы в IV веке до нашей эры «овладели Верхнею Азиею, Мидиею, Ибериею и Колхидою и в течение двадцать восьми лет господствовали в оных странах». Из скифской среды происходил Фарнаваз - основатель Иберийского «государства». По сообщению Леонтия Мровели, Фарнаваз объединился с «Куджи и сказал: Будем братьями... будем врагами Эристову Азону, и судьба даст нам славную победу». В очерке «Даут-Сослан» Сека Гадиев уточнил, что «Куджи», «Кудзи» был «иры падзах», т.е. царь осетин, за которого Фарнаваз выдал свою сестру замуж. Леонтий Мровели в своей хронике писал, что «Куджи», по-осетински - «Кудзи», «обратился... к осетинам и собирались все они», и благодаря этому Фарнаваз победил Азона, которого, по мысли Сека Гадиева, ранее во главе грузин поставил Александр Македонский. Сын Фарнаваза - Саурмаг, наследовавший -царский трон» своего отца, также опирался на осетинскую часть населения Иберии; грузинские хроники свидетельствуют: когда Саурмаг был отлучен грузинами от престола, он «бежал к оссам», т.е. осетинам, с помощью которых ему удалось вернуть трон отца. Лишь много позже, в III веке н. э., заметно ослабло господство оссов, и в Иберии возобладали грузинские политические силы. Они привели к власти Мирвана, принадлежавшего по происхождению к одной из господствовавших в Персии династий. Его принято считать первым «грузинским царем». Однако разобщенность племен, относившихся к колхскому этническому миру, не позволила им ни в Иберийском царстве, ни значительно позже добиться сколько-нибудь устойчивого военно-политического союза. Нередко племена, пришедшие в Закавказье из Малой Азии и ставшие позже основой формирования грузинской народности, возглавлялись соседними правителями или же представителями местной автохтонной знати.<br /><br />Известно, например, что перед тем, как Вахтанг Горгасал пришел к власти, Иберия находилась под властью оссов - осетин. По описанию Мровели Леонтия, юный Вахтанг, выступая «перед всеми вельможами Картли», заявлял: «И невмоготу мне более насмешки овсов (осетин - М. Б.), но в надежде и уповании на бога и единосущную троицу беспредельную и предваряемые крестом пречистым, данным знаменем и оружием уповающим на него, отомстим овсам. Будь эти беды навязаны нам царем Персии или царем Греции, мы бы их претерпели. Но тяготит нас поругание овсов, и лучше нам умереть, нежели терпеть». В последних словах Вахтанга видно, что речь идет не о сражении, проигранном грузинами, а о господстве осетин в Иберии. Впрочем, этот факт подтверждается также в «Ответе» спаспета Джуаншера Вахтангу Горгасалу: «С той поры, - говорится в нем, - как попрали нас овсы, мы вот уже пять лет пребываем в великой печали». В описании похода Вахтанга в Осетию Мровели Леонтий сообщает, что грузинский царь «отправил гонца к своему дяде Вараз-Бакуру» и просил его участия в походе. «Тот же с радостью ответствовал, <b>ибо страна его была полонена овсами</b>». Остается добавить, что речь идет о господстве в Иберии закавказских осетин; северокавказские аланы-осетины из-за разделенное™ их с Иберией Главным Кавказским хребтом не могли бы столь длительное время удержать свое господство. Собственно, само сражение между Вахтангом Горгасалом и «овсом Бакатаром», т.е. Ос-Бакатаром, считающимся «родоначальником» осетин, произошло в Южной Осетии - там, где «с одной горы берут начало Арагви Картлийская и Арагви Овсетская». После военных успехов картлийского царя Вахтанга I Горгасала во второй половине V века н. э. в начале VI в. территория современной Грузии стала персидской провинцией. В 60-е гг. VI века здесь возобладало господство Византии. И. Бларамберг, автор известных работ по Кавказу, основываясь на грузинских хрониках, писал о том, как «около 570 года Юстиниан I, император Византии, возвел на грузинский трон Стефана, а одного осетина по имени Ростом (Рустам из рода Сидамоновых - М.Б.) назначил кснис-эристави, т.е. управителем местности, называемой Ксани и Грузии»; Рустаму «была дана особая печать и почетное платье». Вплоть до XI века территория современной Грузии находилась под властью Византии, Персии и арабских завоевателей. Созданная в XI веке государственность своего расцвета достигла при царице Тамаре (конец XII - начало XIII в.). Государство царицы Тамары грузинские историки, как правило, рассматривают вне контекста участия осетин в его расширении и укреплении. К числу тех редких авторов, кто упомянул второго мужа царицы -осетина Давида-Сослана, был Давид Багратиони, превосходно знавший генеалогию династии Багратионов. Между тем грузинские хроники и осетинские предания эту тему отразили особо. На их основе наиболее полно происхождение царицы Тамары, роль ее мужа Давида-Сослана в становлении грузинской феодальной государственности осветил Сека Гадиев - классик осетинской литературы, великолепно владевший историческим материалом. По его данным, мать царицы Тамары была дочь осетинского феодала (алдара) Кудена (Хъудены чызг) Бурдухан - популярная «во всей Грузии». Осетинский писатель, сообщая об этом, опирался на «Историю и восхваление венценосцев» неизвестного грузинского автора, в котором содержались сведения о том, что царь Георгий, отец Тамары, привел «в жены дочь царя Худина» (по Сека Гадиеву - «Кудена»}. В грузинской хронике Бурдухан описывается как «солнцом над солнцом по красоте». Другой историк царицы Тамары - Басил Эзосмодзгвари (XIII век) фактически повторяет характеристику Бурдухан: «...дочь осетинского царя, которая превзошла доброту других женщин во всем и не только тем, что она была матерью Тамары, но и тем, что подобной ей невесты не видело грузинское общество». Согласно грузинским хроникам, когда царица Тамара рассталась с первым мужем, стал решаться вопрос о ее новом замужестве. В связи с этим «приехали осетинские царевичи, прекрасные на вид юноши. Надеясь на свое молодчество, они просили и молили Бога дать им возможность совершить нечто такое, чем можно было бы обратить внимание царицы и добиться высочайшего счастья». Хроника сообщает также, что руки царицы Тамары добивались «витязи - сыны властителей греческих, римских, султанских, скифских, персидских и осских». Но «намерения их остались тщетными», царица обратила свое внимание на Давида-Сослана - «витязя из сынов Ефрема, то есть оссов (осетин -М. Б,), мужей могущественных и сильных в боях». Первое, с чем столкнулся Давид-Сослан, это сопротивление части грузинской знати, пытавшейся вернуть на престол первого мужа Тамары. Вооруженный мятеж, затеянный знатью, был подавлен молодым Давидом-Сосланом с помощью в основном «кавказских горцев» - так часто называли грузинские источники осетин, в том числе южных; понятно, что Давид-Сослана, сына «осетинского царя», могли поддержать в первую очередь осетины. Воинские успехи Давида-Сослана принесли «мировую славу» царице Тамаре. Вскоре у них родился сын Георгий. По словам автора хроники, «сели на златокованом троне Тамара, Давид и сын их Георгий». Среди правительственных вельмож, а также в войсках широко были представлены в государстве царицы Тамары осетины. Во время аудиенции, устроенной царицей и ее мужем Давидом владетелю Ширвана с делегацией, первыми их встретили «осетины и кипчаки новые», после них «геретцы и кахетинцы, затем картлийцы...» Одним из важнейших достижений царицы Тамары являлось расширение территории грузинской феодальной государственности. В этом главная роль принадлежала царю Давиду-Сослану. Грузинские хроники в один голос подчеркивают полководческий талант осетинского витязя, приносившего царице одну победу за другой. На войне, по словам авторов хроник, «царь действовал как Ахиллес». Приведем лишь один пассаж из «жизни царицы царей Тамары» - хроники XII века, в которой главным действующим лицом является Давид-Сослан, создавший крупнейшее в Закавказье грузинское царство: «В ознаменование победы над врагом Ширван-шах и Амир-Мирман с радостными лицами сошли с коней, поклонились, благословили и восхваляли царя (Давида-Сослана - М. 6.) и его богатырей. Как рассвело, пришли шанхорцы и поднесли ключи от города: Взяв Шанхор и окрестные города и крепости, царь пожаловал их Амир-Мирману. Сам же отправился в Ганджу, близко подошел к городу; навстречу вышли высокопоставленные лица и крупные торговцы, духовенство и законоучители. Преклонив колена, они поклонились Давиду и воздали ему хвалу, со слезами на глазах они просили его и вверили ему себя и до самых дверей султанского двора расстилали ему драгоценные ткани и осыпали его золотом и серебром, драхмой и динарием. Войдя во дворец, он сел на трон султана... Чей язык в состоянии описать тогдашнее торжество и ликование, или какой разум может понять объединение в лице одного человека чести царя и султана, подчинение себе, в качестве вассала, сына Атабага Ширван-шаха». Подобное шествие царя Давида-Сослана, сына «осетинского царя», по сравнительно небольшим владениям, привело к тому, что царица Тамара стала владетельницей большей части Закавказья. Се-ка Гадиев, описав жизнь и походы Давида-Сослана, фактически создавшего воинством самих же осетин крупное государство, сетовал, что свой талант и усилия Давид-Сослан отдал Грузии, возвысил ее над Осетией, хотя мог свою собственную родину - Осетию «поставить» если не выше, то хотя бы в один ранг с нею.<br /><br />В XIII веке, после смерти Давида-Сослана и Тамары, оставивших двух сыновей и одну дочь, грузинское феодальное государство обнаружило признаки распада. Тогда же подверглось оно нашествию татаро-монголов. В условиях разоренной монголами экономики Закавказья грузинские источники средневековья впервые сообщают нам о враждебных отношениях, складывавшихся между грузинскими землями и Южной Осетией. В сочинении анонимного автора XVI века сообщается, что грузинский правитель Давид VIII и «правитель осетин Пареджан» имели тесную дружбу, вместе ходили в походы против монголов. Естественно, речь могла идти о союзнических отношениях между Закавказской частью Осетии и древним государством грузин. Тот же источник сообщает, что, несмотря на союзнические отношения между Давидом VIII и правителем Осетии, «грузины и осетины имели между собой вражду: они были натравлены друг на друга так, что кто был сильнее, убивал другого». Явно было, что политическая раздробленность, наступившая в грузинском царстве и в Осетии, а также татаро-монгольское господство привели к постоянной междоусобице.<br /><br />В XV веке Грузия представляла собой три небольших княжества - Картлинское, Кахетинское и Имеретинское, которые были независимы друг от друга. Так же автономно существовали Осетия, занимавшая территорию северного и южного склонов Кавказского хребта, Абхазия, Мегрелия и Гурия. В начале XVI века грузинские княжества - Картлийское и Кахетинское вошли в состав Персидского государства, Имеретинское княжество - в состав Османской империи. С этого времени в Восточной Грузии, ставшей персидской провинцией, началось утверждение «персидской модели» феодализма, характерной особенностью которой являлась идеология восточного деспотизма.<br /><br />Суть ее заключалась в установлении в грузинских феодальных княжествах, подпавших под власть персов-шиитов - кызылбашей, т.е. «красноголовых», новых форм земельных и административных отношений, В абсолютном большинстве районов Грузии, куда доходила шахская рука, отменялась система союр-галя, ранее традиционная для грузинского феодализма; при этой системе, по существу европейской, феодал имел вотчину и выступал как собственник земли. При персидских Сефевидах главным собственником земли становился шах, а грузинские тавады, в том числе «цари», являлись валиями шаха, получавшими земли, владения и титулы от шаха. И титул, и владение землей имели пожизненный характер, но никак не наследственный. Эта система, собственно, становилась основой, на которой зиждилось крайне деспотическое господство персов в грузинских феодальных княжествах, В целом они меняли не только социальную систему, но и базисные духовные ценности грузинского общества, основанные на православной религии. Чтобы представить политическую картину, изменившуюся в грузинских княжествах при господстве Сефевидов, приведем описание Давида Багратиони. Шах-Аббас - один из наиболее ярких представителей сефевидского Ирана (конец 16 - начало 17 в.) «велел умертвить ядом Картлинского царя Георгия... Кахетинский царь Александр сделался жертвою тиранских насилий сего персидского владетеля. Взятый заложником сын его Константин, находясь в Персии, принял магометанский закон. Шах Аббас позволил ему возвратиться в отечество, обещав поставить его царем в Кахетии, если он убьет отца своего, царя Александра. Константин, возвратясь в Иверию, дерзнул совершить сие ужасное злодеяние. Убив своего отца и брата своего Георгия, он присвоил себе царскую власть над кахетинцами». Но Константину не дали местные «вельможи» и народ княжить - «убийца был истреблен тем мечом», которым он расправился с отцом и братом. «Вельможи и народ вручили царство Кетеване, вдовствовавшей супруге Давида». Но подобные назначения, соответствовавшие желаниям грузинских тавадов и народа, противоречили персидской системе получения титула валия. Шах Аббас пригласил Кетевану и «предложил ей принять магометанство, обещая новые выгоды». Но княжна отказалась принять ислам и, «тиран, в ярости своей, «велел» ее «предать мучениям». Царица Кетевана была обнаженная привязана к столбу, по частям резали ее тело...». Так поступали каждый раз шахи, если грузинские «царивалии» не подчинялись новой, персидской системе господства и подчинения. Мы еще не раз вернемся к этой теме, здесь же укажем на другое - на то, что в советской грузинской историографии борьба грузинских княжеств с персидским господством традиционно рассматривалась в героико-романтическом духе. На самом деле, в ней, в этой борьбе, прежде всего следовало видеть жесткое столкновение двух разных форм феодализма - «старой» грузинской, освященной православием, и персидской, основанной на идеологических установках шиитского толка. Несомненно, что столетиями господство кызылбашей - главным образом, в Восточной и Центральной Грузии - приводило к перестройке социальной системы грузинского общества, и это, пожалуй, явилось самым тяжелым для Грузии и соседних с ней народов последствием. Грузинские хроники XVI, XVII и XVIII веков полны военно-феодальной междоусобицы, борьбы за «владения», повинности, пленных людей, скот и пр. военную добычу. Важной статьей этой междоусобицы являлось получение титула валия или моурава. Кстати, заметим, что система дарения шахом титулов во многом изменила форму административного управления. По данным Ш.А. Месхиа, Телави - центр Кахетии, входил «в управление кахетско-кизакского моурави», но «назначаемые в Телави моурави всегда назывались персидским таруга», ставшим синонимом «грузинскому моурави». Если брать по должности выше, то Георгий Саакадзе, несмотря на противостояние шаху, в грамотах Луарсабы II называется «эмиром эмиров», тем самым отдается дань новой традиции, внедренной персидскими шахами. Иначе говоря, персидская форма управления, как и в других областях общественного устройства, столь глубоко проникла в грузинскую жизнь, что феодальные княжества Грузии, входившие во владения шаха, обретали черты политической системы, господствовавшей в самой Персии. Изощренные формы насилия и жестокости, измены, коварства, вероломности и пр. свойства деспотизма вместе с господством Персии проникали в социальное устройство грузинских княжеств. Первым варварские формы феодальной идеологии проявил Г. Саакадзе. Женатый на осетинке, дочери Нугзара Эристави, Саакадзе благодаря военной поддержке осетин возвысился как моурав, разгромил персидские вооруженные отряды, затем обрушился на осетин - своих верных союзников и установил в Южной Осетии свое феодальное господство. Вскоре, однако, персидский шах, подавив восстание, в Картлию и Кахетию назначил своих правителей -мусульман. Тогда же Восточная и Центральная Грузия еще больше укрепилась в положении вассала Персии, становясь неотъемлемой частью шахского государства: при коронации персидского шаха управитель Картли-Кахетии, присутствие которого было обязательно, должен был держать в руках «павлинное перо» -символ зависимости от шаха. Это продолжалось вплоть до начала 80-х гг. XVIII века, до заключения Георгиевского договора между Россией и Картли-Кахетинским царем Ираклием II. Что касается территории Западной Грузии, то она целиком находилась в подчинении Османской империи. Здесь проводилось насильственное отуречивание местного населения.<br /><br />На протяжении двух веков в грузинских княжествах окончательно сложились персидские и турецкие формы феодализма. Грузинские феодалы-тавады, как и главы княжеств, сформировались в сословие, одновременно выполнявшее функции опричников и сборщиков налогов. Вассальное положение нового тавадского сословия было столь жестким, что оно было вынуждено целиком заимствовать деспотические нравы, господствовавшие при дворах персидского шаха и турецкого султана. Чтобы представить положение, создавшееся в Грузии, достаточно напомнить о следующих трагических для грузинского народа событиях. В 1795 году персидский шах Ага-Мухаммед-хан, недовольный тем, что Ираклий II не явился на его коронацию и тем выразил свою независимость, подвел войска к Тифлису. Сюда, в Тифлис, шахские войска пригоняли мирное население, которое специальные отряды подвергали геноциду. Так, за несколько дней было уничтожено более 80 тысяч грузин. В Тифлисе к мосту через Куру был выставлен образ Святой Марии, сюда согнали более трех тысяч мужчин. Обнажив их, шах приказал каждому подойти к Святой Марии и осквернить ее образ. Отказывавшихся выполнить волю шаха с отрубленной головой бросали в реку. Массы грузинского населения покидали Грузию. Беженцев вылавливали и тут же с ними расправлялись. Во всем этом вместе с персидскими отрядами участвовали также многие грузинские тавады, демонстрировавшие свою покорность шаху. Грузинская катастрофа 1795 года была столь значительной, что становилось невозможным похоронить погибших - не хватало лопат. В Ананурском монастыре, в полуразрушенной келье, где Ираклий II сидел лицом к стене, чтобы не показывать подданным свой лик, грузинский царь, сравнивая народ со стадом баранов, уничтожаемым стаями голодных волков, писал письма Екатерине II и просил о спасении единоверной Грузии. Три отряда российских войск (отряды генералов Бурнашева, Гудовича, Сухотнева), находившиеся на Кавказе, и осетинский отряд из 500 воинов пришли на помощь Грузии. В Петербурге было решено срочно снарядить десятитысячное войско и во главе с В. Зубовым направить в разрушенный Тифлис. Ага-Мухаммед-хан отступил, захватив с собой десятки тысяч отрубленных голов. Ими он собирался возвести «шатер», не хватало ему, однако, головы Ираклия II, которой шах был намерен увенчать свой шатер...<br /><br />Столь редкая форма ксенофобии, господствовавшая в Персии и обрушившаяся на Грузию, на протяжении трехсотлетнего шахского ига захватила феодальную знать Картли-Кахетинского царства. Грузинские тавады, а вместе с ними и царский двор придерживались ксенофобии как идеологической системы. Особенностью ее являлись крайние виды человеконенавистнической психологии - жестокость, насилие и дискриминация «инородцев». В Восточной Грузии, и нигде больше на Кавказе, общественное сознание вполне воспринимало примитивный расизм как нечто естественное. Грузинский царевич в 1782 году издал свод законов, запрещавших бракосочетание между осетинами и грузинами. В нем предписывалось: «если какой-либо христианин выдаст дочь за осетина и сроднится с ним - посчитаем это как вероломство и крепко взыщем». Грузинский феодализм, обильно сдобренный идеологией шахского деспотизма, был ориентирован на экспансию и установление режима, приводившего к геноциду. Отдельные села Южной Осетии, расположенные на равнине и соседствовавшие с грузинскими, владениями моуравов, нередко становились жертвой подобной экспансии; грузинские хроники XVI, XVII, XVIII веков изобилуют сведениями о походах в южные районы Осетии с целью сбора дани и захвата людей. Что же до жестокостей и насилия, то грузинские моурави, подвластные шаху и лиходейской жадности, сочетавшейся с холопской злостью, превосходили своих персидских учителей. У Сека Гадиева, классика осетинской литературы, превосходно знавшего осетино-грузинские отношения, в одном из рассказов повествуется о том, как грузинский моурав, вероломно овладев осетинскими селами Кудского ущелья, установил тиранию: «моурава боялись не только люди, но, - как писал Сека Гадиев, - и горы и звери». В рассказе писателя передана трагедия мужа и жены: они долго ждали рождения ребенка, но когда он у них появился, моурав заставил женщину кормить грудью щенка своей собаки. Недовольный тем, что щенок похудел, моурав выхватил ребенка, несколько раз ударил им женщину и умертвил его; точно так же поступали персы с детьми грузинских крестьян. Специальные отряды Ага-Мухаммед-хана с вечера точили сабли, а утром входили в Тифлис и грузинские села и начинали с того, что проверяли на детях остроту своих сабель - если воин разом разрубал ребенка, то считал, что наточил свое оружие «как надо». Похоронив единственного ребенка, женщина, героиня Сека Гадиева, продолжала кормить грудью щенка. Однажды повзрослевший щенок укусил женщину в грудь. Заражение крови стало причиной ее смерти. Берды, ее муж, потеряв семью, обнищал от поминок. Пережитое насилие свело его с ума. Ему стало казаться, что за ним постоянно гонится озверевший грузинский моурав. Вскоре не стало и Берды. В рассказе Сека Гадиева, как и в других произведениях писателя, немало сказано об упорной борьбе Южной Осетии с грузинским варварским феодализмом.<br /><br />В 1791 году Ираклий II вынужден был признать, что с жителей Южной Осетии «нельзя было брать ни саупросо, ни сауплисцуло», т.е. повинностей, поскольку они считали себя свободными. На протяжении всего XVIII века Южная Осетия систематически подвергалась вооруженным вторжениям со стороны Картли-Кахетии и Имеретии, приводившим ее к опустошению. Сжигая села, отнимая имущество, скот, захватывая людей в плен, одни из которых направлялись как «живой товар» в Персию и Турцию, другим выкалывали глаза и отпускали «на волю», грузинские моурави добивались распространения персидского и турецкого господства в Южной Осетии. Грузинская феодальная экспансия особенно усилилась при Ираклии II, который вынашивал планы расширения своего влияния в Закавказье, в особенности среди горцев Большого Кавказа, и с помощью последних думал освободить Грузию от персидского и турецкого ига. На последнюю четверть XVIII века приходится один из самых сложных периодов осетино-грузинских отношений. В этот период Ираклий II, получив серьезную военную поддержку со стороны России, взял курс на централизацию своей власти. Он также вынашивал идею объединения народов Закавказья и Большого Кавказа, чтобы противостоять Персии и Турции. Однако решения первой задачи - укрепления своей власти - Ираклий II добивался за счет ослабления грузинской знати, стремившейся к политическому сепаратизму. Агрессивные действия он вел и в отношении Южной Осетии. Лишив сначала владетелей Мачабеловых, а затем и Эристовых феодальных прав, Картли-Кахетинский царь с помощью карательных мер пытался установить в Южной Осетии свое безраздельное господство. Что касается второй задачи - освобождения Грузии от иноземного ига, то Ираклий II, подорвав свое влияние среди собственной феодальной знати, был обречен на серьезную неудачу. Феодальная оппозиция оказалась в лагере Ага-Мухаммед-хана, объявившего геноцид грузинскому народу. Несмотря на все усилия, Ираклию II, до этого очень популярному в Грузии, не удалось в судьбоносный для народа момент собрать войско и защитить страну от опасности, грозившей ей полным исчезновением: Восточная Грузия выставила ополчение в тысячу воинов, столько же дала Имеретия. Этих сил против 35-тысячной армии (по некоторым данным шах располагал 70-тысячной армадой) было безнадежно мало. Обращения Ираклия II к соседним народам о военной помощи не нашли отклика. Одна лишь Осетия, несмотря на насилия, жестокости и феодальную экспансию грузинских тавадов, снарядила вооруженный отряд численностью в 500 воинов. Поводов для такого жеста у осетин явно не было. У Осетии было немало своих внешних опасностей и тяжелых военных невзгод, но никогда Грузия не проявляла готовности защитить соседний народ. Никто еще не пытался объяснить странный феномен - не было ни одной войны, которую вела Грузия и в которой на ее стороне не участвовала бы Осетия. «Осетинам много не надо, свистни им, и они придут на защиту... Так было всегда... Кости их разбросаны и стонут на полях сражений", - с грустью и не без укора писал об этом Сека Гадиев.<br /><br />В 1795 году Грузия нуждалась в спасении от физического уничтожения, к которому в том году приступил Ага-Мухаммед-хан. Истребление грузинского населения, подвластного персидскому шаху, становилось реальным. Феодально-раздробленная страна была поставлена на колени. Тавадская знать, многие из которой приняли персидские имена, спасая себя, предала собственную страну и вместе с шахом участвовала в геноциде грузинского народа. Всеобщее предательство не обошло стороной и царский двор. За спиной Ираклия II, пытавшегося оказать сопротивление войскам Ага-Муххамед-хана, его супруга и сын вынашивали планы о насильственном устранении царя, чтобы с помощью шаха взойти на престол. На помощь пришли российские войска. Шах отступил, оставив разрушенный Тифлис, сожженные села и десятки тысяч жертв. Ираклий II, как и грузинский народ, видел, какая угроза нависла над Грузией, - отступление Ага-Мухаммед-хана было вынужденным, в Грузии это хорошо понимал каждый. Единственным выходом из создавшегося положения являлось присоединение к России. Вопрос о присоединении к России Ираклий II периодически выдвигал и раньше. Но после того, как Ага-Мухаммед-хан раскрыл свои планы в отношении Грузии, Ираклий И готов был даже ценой ликвидации своего трона присоединить к России Картли-Кахетинское царство, которому в первую очередь угрожал персидский шах. В 1796 году, однако, не стало Екатерины II, энергично поддерживавшей Ираклия II. Сменивший ее Павел I под влиянием петербургских англоманов не стал проявлять особого интереса к Кавказу. Новый император отозвал российские войска из Грузии, предоставив Ираклию II самому решать проблемы грузино-персидского противостояния. Серьезно изменившейся политической обстановкой поспешил воспользоваться Ага-Мухаммед-хан. В 1797 году он вновь с крупными военными силами подступил к Тифлису. От нового геноцида Восточную Грузию спасла случайность - нукеры расправились с патологически жестоким шахом. Неожиданная смерть Ага-Мухаммед-хана, настойчиво проводившего идею геноцида в Грузии, не снимала общей угрозы, нависшей над грузинскими районами, входившими в состав Персии. Пришедший ему на смену Фетх-Али-шах (Баба-хан), племянник Ага-Мухаммед-хана, не уступал в жестокости своему дяде. Но главное было в другом, - новый шах готов был не только расправиться с Грузией, ориентированной на Россию, но и вытеснить из Закавказья Османскую империю, чтобы установить свое господство во всем регионе. Положение Картли-Кахетинского княжества осложнялось еще одним обстоятельством - смертью в 1798 году Ираклия II. Разыгравшаяся в связи с этим внутридворцовая борьба фактически парализовала политическую жизнь страны, не успевшей оправиться от кровавой тризны Ага-Мухаммед-хана.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div><br /> http://iratta.com/2007/07/30/ot_gurdzhistanskogo_valijjstva_k_sozdaniju_strany_gruzija.html Ираклий II завещал престол Георгию - сыну от первой жены, несмотря на то, что сын был тяжело болен, - страдал патологи¬ческим чревоугодием. Но для царя важнее была приверженность Георгия к его политическим позициям - в первую очередь ориентации на присоединение к России. Вдова Ираклия II, вторая жена царя, и ее сыновья, претендуя на власть, были сторонниками сохранения Картли-Кахетии в составе Персидского государства. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Mon, 30 Jul 2007 13:45:29 +0400 Ираклий II завещал престол Георгию - сыну от первой жены, несмотря на то, что сын был тяжело болен, - страдал патологи­ческим чревоугодием. Но для царя важнее была приверженность Георгия к его политическим позициям - в первую очередь ориен­тации на присоединение к России. Вдова Ираклия II, вторая же­на царя, и ее сыновья, претендуя на власть, были сторонниками сохранения Картли-Кахетии в составе Персидского государства. Только внешне мог выглядеть банальным политический раскол, происшедший в семье Ираклия II. На самом деле он рельефно отражал наличие в Восточной Грузии двух идеологий - тавадской, по своему социальному существу устойчиво сложившейся на жестких принципах восточного деспотизма, и «христианско-гуманистической», признававшей строгую систему господства и подчинения, но придерживавшейся религиозного принципа «не убий». Ираклий II, ведший острую борьбу с выращенной персид­ским двором тавадской грузинской верхушкой, отражал идеоло­гию православной церкви, видя в ней одно из средств освобож­дения страны. На ней же основывалась его российская полити­ческая ориентация. Борьба двух идеологий после смерти Ирак­лия II приняла широкие масштабы. Георгий XII лишь формально олицетворял царскую власть. Но и этого было достаточно, чтобы его положительный образ вошел в историю Грузии. Он был настойчив в присоединении ослабленного княжества к России, подготовил проект такого присоединения и отправил в Петер­бург свою депутацию. Павел I подписал договор о вхождении Картли-Кахетинского царства в Россию. Но Георгий XII, не дождавшись возвращения своих посланников, в 1800 году скоропос­тижно скончался. Смерть фактически последнего представителя Багратидов, возглавлявшего сравнительно небольшое феодаль­ное образование в Закавказье, и политический хаос, наступив­ший в крае, окончательно привели страну к экономической и со­циальной деградации. По оценке известного в XIX веке грузин­ского поэта и общественного деятеля А.Г. Чавчавадзе, "Грузия тогда была подобно изнуренному больному, который едва в си­лах объяснить слабость своего состояния». В этот период осо­бенно острым становилось противостояние двух политических группировок, определившихся еще при Ираклии II. Одну из них возглавлял царевич Давид, сын Георгия XII, считавшийся наибо­лее законным наследником престола, другую - царевич Юлон, сводный брат умершего царя. Преимущество царевича Давида, ориентировавшегося на Россию, заключалось в формальной стороне - у него, казалось, было больше прав на престол, одна­ко он не имел реальной социальной опоры. Царевич Юлон имел поддержку как со стороны феодальной знати, так и Тегерана, рассматривавшего его как законного назначенца шахского пра­вительства. Следует напомнить об одном очень важном для пер­сидского шаха обстоятельстве: выход Bocточной Грузии из пра­вовой сферы (юрисдикции) Персии делал нелегитимным заня­тие шахского престола, кем бы то ни было, поскольку - согласно закону - при отсутствии хотя бы одного вассала на коронации наследник шаха оставался ханом, но не мог стать полноправным шахом. По этой причине, как в свое время для Ага-Мухаммед-ха­на, так и для Фетх-Али-хана, исполнявшего обязанности шаха с 1798 года, борьба за Восточную Грузию являлась одновременно отстаиванием законности шахского титула. Этим во многом объяснялась та высокая активность Фетх-Али-хана в Грузии, с которой он противостоял России в Закавказье. Подписанный Павлом I проект о присоединении Картли-Кахетинского княжест­ва, сохранявшего в нем царя - вассала персидского шаха, и от­сутствие международных правовых актов, которые бы отменяли исторически сложившийся в Восточной Грузии сюзеренитет Персии, создавали для грузинского княжества уникальное поли­тико-правовое положение. В Петербурге хорошо понимали, сколь нелегитимен был договор о присоединении Восточной Грузии к России, заключенный между Павлом I и Георгием XII. Распавшаяся семья Ираклия II в своем большинстве, так же как тавады, не признавала права царевича Давида на престол. Как наиболее «законные» в сложившейся ситуации рассматривались требования персидского шаха, ставившего вопрос о территори­альной принадлежности Восточной Грузии Персидскому госу­дарству. Столь высокая степень политико-правовой неопреде­ленности, в которой на грани двух веков оказалось Картли-Кахетинское княжество - историческое ядро Грузии, явно лишала страну видимых исторических перспектив. Собственно о них, ис­торических перспективах, не очень заботились ни княжеский двор, ни феодальная знать. Разыгравшаяся в семье Багратидов свара, эгоцентризм тавадов, смешанный с особого рода нацио­нальной фанаберией, оставались главными причинами полити­ческого хаоса, в котором находилось Картли-Кахетинское кня­жество. Что касается Петербурга и Тегерана, то Георгиевским трактатом 1783 года и договором, состоявшимся между Павлом I и Георгием XII, Россия настолько далеко зашла в грузинском вопросе, что отступление в любом его виде было бы похоже на то, что Картли-Кахетинское княжество - кость, брошенная разъя­ренной Персии. Стоит подчеркнуть и другое. На фоне крупных внутренних и европейских проблем, стоявших перед Россией в начале XIX века, вопрос о судьбе грузинского княжества никак не мог относиться к сколько-нибудь значимым для Петербурга. Несмотря на это, Александр I свою государственную деятель­ность начинал с разрешения грузинской проблемы. При этом император, учитывая опасность, нависшую над Восточной Гру­зией, исходил из необходимости защиты, прежде всего, правос­лавия, являвшегося духовной основой Российской государ­ственности. В действиях Александра !, связанных с кардиналь­ным решением грузинского вопроса, не было ни спешки, ни по­литической суеты, тем более «лицемерия», о котором иногда пишут грузинские историки. В основе решения проблемы при­соединения Грузии к России был положен все тот же манифест, составленный Георгием XII и Павлом I. Главным, однако, был воп­рос о судьбе царского престола в Картли-Кахетии, подвергав­шийся тщательному обсуждению. Александр I передал его на рассмотрение Непременного Совета, на котором после первого обсуждения была создана Комиссия во главе с генералом К.Ф. Кноррингом. Детально ознакомившись на месте с положе­нием, создавшимся в Восточной Грузии, Комиссия представила Непременному Совету доклад о Грузии. Такой же доклад был по­лучен императором. На его основе состоялось второе обсужде­ние грузинского вопроса на Непременном Совете, на котором был сделан вывод о том, что Грузии угрожают не только геноцид со стороны Персии и междоусобицы тавадской знати, но и царс­кий дом, охваченный династическими распрями. Но была еще одна важная политическая ситуация, влиявшая на решение судьбы царского престола, - это персидский сюзеренитет, к которому тесно был привязан Картли-Кахетинский царь. Сохранение царс­кого дома, в котором наметился перевес сторонников проперси-дской ориентации, значительно повышало правомерность при­тязаний Персии в Восточной Грузии. Правовое и фактическое присутствие Персии в Картли-Кахетинском княжестве ставило перед Россией вопрос не только о ликвидации царского престола, но и принципиально новом решении грузинской проблемы. Оно требовало от России объявления Восточной Грузии неотъемле­мой частью Российской империи, и только это предоставляло ей право на вооруженную защиту народа, которому Персия угрожа­ла физическим уничтожением. В том, собственно, и заключалась необычность присоединения Картли-Кахетинского княжества, чго Россия, объявляя Восточную Грузию своей государственной территорией и вводя на ней губернскую администрацию, брала на себя в отношении этой территории особые обязательства. К числу таких обязательств следовало отнести содействие России в восстановлении «древних границ» Грузии. Сложность, однако, заключалась в том, что никто толком не мог указать на эти грани­цы и тем более на правовое положение, согласно которому бы происходило возвращение «грузинских территорий». Естествен­но, обеими сторонами условие о восстановлении «древних гра­ниц», записанное еще в проекте «Манифеста» Георгия XII, пони­малось как предоставление России права на объединение сред­ствами войны всех бывших Картвельских земель, присоединяя, таким образом, к Картли-Кахетинскому княжеству не только ранее потерянные им территории, но и весьма спорные. По существу, обязательством о восстановлении «древних границ» Россия брала на себя обязанность из одного грузинского княжества - Картли-Кахетинского создать новую на Кавказе страну под наз­ванием «Грузия». В своей политике в Закавказье Петербург твердо придерживался четкого выполнения своих обещаний.<br /><br />Манифест о присоединении Картли-Кахетии к России, подпи­санный Александром I, вызвал в Грузии всеобщее ликование, поскольку, по словам И.Г. Чавчавадзе, выдающегося обществен­ного деятеля и писателя, «наступало новое время, время покоя и безопасной жизни для обескровленной и распятой на кресте Грузии». Однако о вечных ценностях - безопасности народа, создании единой страны, сохранении своей духовной культуры, о которых писал И.Г. Чавчавадзе, меньше всего думали тавады и сонм грузинских престолонаследников, с молоком матери впи­тавших варварские формы персидской мизантропии. Кровавый геноцид Ага-Мухаммед-хана и угроза физического уничтожения грузин Фетх-Али-ханом здесь рассматривались как рядовые со­бытия. Во главу угла - в числе принципов шахской мизантропи­ческой идеологии - наряду с жесткой системой деспотизма гру­зинская знать ставила власть и собственность. В Петербурге достаточно полно были осведомлены об особом пристрастии грузинской знати к лихоимству, и не случайно в Манифесте о присоединении Грузии к России подчеркивалось, что «все пода­ти с земли вашей» будут направлены в пользу самой Грузии, «каждый пребудет при преимуществах состояния своего... при собственности своей неприкосновенно», «царевичи сохранят уделы свои...». Но российское правительство, гарантировавшее грузинской знати феодальную собственность и привилегии, од­новременно лишало ее традиционной для нее идеологии вос­точного деспотизма, в которой ненависть к зависимому челове­ку, насилие и жестокости над ним рассматривались как естест­венные средства усиления своей власти и увеличения собствен­ности. Тавадов и царевичей не устраивал последний абзац рос­сийского Манифеста о присоединении Грузии, суть которого заключалась в следующем: «Наконец, да познаете и вы (грузи­ны - М. Б.) цену доброго правления, да водворится между вами мир, правосудие, уверенность как личная, так и имущественная, да пресекутся самоуправство и лютые истязания, да обратится каждый к лучшим пользам своим и общественным, свободно и невозбранно упражняясь в земледелии, промыслах, торговле, рукоделии, под сенью законов всех, равно покровительствую­щих". К такому уровню государственной жизни, предлагавше­муся Петербургом, Грузия явно не была подготовлена. Поиски привычных форм политического быта, исторически сложивше­гося здесь благодаря иноземному господству, привели боль­шую часть тавадов и царевичей к шахскому двору. Царевичи Юлон, Александр, Парнаоз и грузинская аристократия укрылись под сенью Фетх-Али-хана. Отторжение российского императо­ра, спасавшего грузин от «конечной гибели» и обещавшего «доброе управление», и появление представителей грузинской знати при дворе шаха, публично сулившего грузинскому народу физическое уничтожение, не было ни парадоксом, ни феноме­ном, вызванными экстраординарными историческими обстоя­тельствами. Это было проявлением всего-навсего повседнев­ной данности, в которой все измерялось количеством собствен­ности, и господствовавшей идеологической системы, ничего об­щего не имевшей с нравственностью христианского православия.<br /><br />Заняв Тифлис, Петербург столкнулся, с одной стороны, с ли­кованием народа, салютовавшего присоединению к России, с другой - с воинствующей оппозицией, требовавшей денонсации всех договоров между Россией и Грузией и угрожавшей огром­ной империи войной. В складывавшейся сложной обстановке, похожей больше на необычный политический маскарад, Россия начинала в Грузии совершать самые крупные и непоправимые ошибки, когда-либо отмеченные в ее политике на Кавказе. Одна из них - объявление Тифлиса не только губернским центром, но фактически главным городом всего Кавказа. Тем самым рос­сийская администрация, как военная, так и гражданская, вынуж­денная заигрывать с бывшими вассалами Персии, становилась доступной для местной знати, а иногда и управляемой ею. Не случайно среди первых были решения об отмене введенных в свое время Ираклием II ограничений феодальных прав тавадов. Губернские власти в Тифлисе образовали так называемое «Вер­ховное грузинское правительство», состоявшее главным обра­зом из представителей свергнутой царской семьи и тавадов, придерживавшихся российской политической ориентации. Оно занималось в основном расширением феодальных привилегий знати, распределением земельной собственности и установле­нием новой феодальной податной системы. Решения Грузинско­го правительства рассматривались губернатором и, как прави­ло, им утверждались. Благодаря присоединению Восточной Гру­зии к России местная феодальная знать получила мощную госу­дарственную поддержку, с помощью которой не только подчиня­ла себе новые массы населения, но и стремилась к территори­альному расширению своего господства. Основным направле­нием феодальной экспансии явилась Осетия, в особенности ее южные районы, сопредельные с Грузией. Начало вооруженному вторжению в Южную Осетию с целью установления в ней фео­дального господства было положено Верховным грузинским правительством, состоявшим исключительно из представителей знати. В 1802 году оно обвинило осетин в разбойных нападени­ях на грузинские села и потребовало от российских властей в Тифлисе карательных мер в отношении Южной Осетии. Положе­ние последней осложнялось тем, что в тот момент по Южной Осетии, протестовавшей в связи с восстановлением в некото­рых ее селах феодальных прав грузинских князей Эристави и Мачабели, разъезжал царевич Юлон, сын Ираклия II, клеврет персидского шаха, и призывал местное население к войне про­тив России. Об этом доносил российскому командованию ге­нерал-майор Лазарев, хорошо знавший о политической дея­тельности царевича Юлона и о неповиновении южных осетин грузинским князьям. Зимой 1802 года подполковник Симонович с воинским отрядом вступил в Южную Осетию и достиг цент­ральных районов Осетинских обществ. Появление значительно­го вооруженного отряда российских войск, ставившего перед собой карательные задачи, не вызвало в Осетии военного конф­ликта. Позже, вспоминая об этой экспедиции, граф И.Ф. Паскевич отмечал, что русских солдат осетины встречали как своих из­бавителей, но, по оценке графа, «когда осетины увидели, что русские начали отдавать их на произвол помещиков», «привя­занность их к русским заметно уменьшилась».<br /><br />Мирным исходом карательной экспедиции Симоновича в Осетии остались недовольны грузинские тавады. Тот же генерал Лазарев сообщал своему командованию, что «из князей и дво­рян здешних (грузинских - М. Б.) осталось усердствующими России самая малая часть». Летом 1802 года грузинские тавады объединились в политическую фронду. Они провозгласили сво­им царем Юлона, тесно связанного с персидским шахом. Однов­ременно присягнули Александру I, которому отводилась роль верховного сюзерена. 69 тавадов обратились к императору с просьбой о сохранении в Грузии царя из дома Багратидов. Гру­зинская знать, фрондировавшая с Россией, хорошо понимала, что восстановление грузинского царского престола и избрание на него царевича Юлона - это не что иное, как признание за Пер­сией ее права на владение Восточной Грузией. Не исключено, что грузинские тавады, приносившие интересы своей страны в жертву собственным утилитарным выгодам, действовали вмес­те с Юлоном во взаимодействии с шахским правительством. Во всяком случае, как только царевич Юлон был избран правителем Грузии, его первым поздравил Фетх-Али-хан, подчеркнувший при этом, что Грузия «есть часть самодержавного иранского вла­детеля владений». Что же до присяги по поводу признания Алек­сандра I «верховным сюзереном» Грузии, то в череде политических акций это являлось всего лишь формальностью, к которой прибегли тавады; они же направили в Восточную Осетию, по ко­торой пролегает Военно-Грузинская дорога, царевича Вахтанга, чтобы с помощью осетин перекрыть единственную коммуника­цию, связывавшую Россию с Грузией. Другие царевичи - Юлон, Парнаоз и Александр и с ними многие грузинские князья пыта­лись в Южной Осетии спровоцировать местное население к ан­тироссийским выступлениям.<br /><br />В условиях, когда абсолютное большинство политической элиты Грузии настаивало на возвращении своей страны в лоно персидского государства, самым выгодным для Петербурга ре­шением, несомненно, могло бы явиться дезавуирование мани­феста 1801 года о присоединении Грузии к России и отстране­ние до лучших времен от грузинской проблемы. Было слишком очевидно, что российская политика, основанная на идее спасе­ния единоверной Грузии, кроме международных осложнений и тяжелых затяжных войн, никаких иных результатов для Петер­бурга иметь не будет. Ясно было и другое: несмотря на принад­лежность России и Грузии к одной и той же религиозной конфес­сии, в грузинском феодальном обществе господствовавшей идеологией являлся восточный деспотизм. Он представлял со­бой не только следствие длительного процесса формирования восточно-грузинского общества в составе шахской Персии, но и одинаковой с Персией социальной организации феодализма; как и в Персии, в Грузии сохранялся общинный быт, при котором феодальная собственность на землю создавалась не благодаря внутреннему социальному генезису, а посредством наделения отдельной семьи, рода во временное пользование землей. По­добная модель феодализма порождала тиранию как глубоко консервативную форму государственности и идеологических ус­тановок. В довольно короткое время, какое Грузия находилась в составе России, обнаружилось несходство грузинского общест­ва с православно-духовным миром России, и набирала силу нос­тальгическая тяга тавадов к идеологическим ценностям, прису­щим восточному деспотизму.<br /><br />Лихоимствующая знать, слишком занятая повседневностью, обычно, обладает короткой памятью. Ее заботит собственное будущее, и она отстраняется от народа и судьбы своей страны. Многочисленная семья Багратидов и грузинские тавады за ко­роткое время успели забыть, как Ага-Мухаммед-хан устроил в Грузии кровавую расправу - то, как на мосту через Куру отсекали головы обнаженных грузин... Их не пугали и новые угрозы пер­сидского шаха Фетх-Али-хана. Летом 1802 года, после ареста российскими властями царевича Вахтанга, 40 грузинских тавадов во главе с царевичем Александром и Теймуразом бежали в Пер­сию, чтобы начать тотальную войну с «единоверной» Россией.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/07/31/podem_importnojj_modeli_gruzinskogo_feodalizma_jekspansija_v_osetii.html В Петербурге справедливо считали, что причиной столь жест­кой оппозиции в отношении России являлось стремление тава­дов к расширению феодальной собственности и сохранению правового произвола, позволявшего вводить неограниченные формы угнетения крестьянских масс. В тени оставалась непо­нятная для российских властей, но важная особенность грузинс­ких князей, на протяжении трех веков находившихся на положе­нии вассалов; последние ожидали, что Россия, как в свое время персидский шах, будет щедро им раздавать земли и наделять их деспотической властью. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Tue, 31 Jul 2007 11:20:29 +0400 В Петербурге справедливо считали, что причиной столь жест­кой оппозиции в отношении России являлось стремление тава­дов к расширению феодальной собственности и сохранению правового произвола, позволявшего вводить неограниченные формы угнетения крестьянских масс. В тени оставалась непо­нятная для российских властей, но важная особенность грузинс­ких князей, на протяжении трех веков находившихся на положе­нии вассалов; последние ожидали, что Россия, как в свое время персидский шах, будет щедро им раздавать земли и наделять их деспотической властью. Не зная всех тонкостей грузинского фе­одализма, российские власти, желая максимально удовлетво­рить притязания знати и тем самым снизить в Грузии политичес­кий накал, решили передать вопросы о земле, крестьянах и по­винностях на рассмотрение Верховного грузинского правитель­ства. Последнее фактически восстановило практику наделения феодалов землей, существовавшую при персидском шахе -практику, с которой пытался покончить Ираклий II. Раздача вла­дений, которой занималось Верховное правительство Грузии, происходила не только на грузинской территории, но и в других районах, входивших в Тифлисскую и Кутаисскую губернии. В 1803 году решением этого правительства значительная часть Южной Осетии (около 50 сел) передавалась во владение грузин­ских князей Эристави. Немногим меньшая доля равнинной тер­ритории Южной Осетии закреплялась за грузинским феодаль­ным родом Мачабеловых. С этого началось интенсивное прод­вижение грузинского феодализма на территорию Южной Осе­тии. Главным распределителем земельной собственности, а вместе с ней и осетинских сел становились грузинские власти, состоявшие из наиболее знатной части грузинских князей. Важ­ным событием для тавадов, устремившихся в Южную Осетию, явилось назначение в 1802 году в угоду знати главнокомандую­щим на Кавказе генерала П.Д. Цицианова, грузина по проис­хождению, жившего в России. Новый командующий, поощряя экспансию тавадов, значительно расширил владения грузинских феодалов. С его помощью они наделялись землями, им переда­вались села в Южной Осетии. Грузинская знать рассматривала генерала Цицианова как «правителя Грузии» и все свои пробле­мы решала при его поддержке. В год назначения генерала Цици­анова особенно часто стали поступать жалобы и протесты со стороны осетинского населения, на которое ложилось тяжелое бремя повинностей в пользу грузинских феодалов. Считая себя людьми свободными, независимыми от Грузии, осетины реши­тельно отказывались выполнять какие-либо повинности и вели отчаянную борьбу с засильем иноземных феодалов. Вооружен­ные столкновения нередко заканчивались убийством сборщиков повинностей, а иногда и самого феодала. По заключению над­ворного советника Ястребцева, с созданием в Грузии российс­кой губернии осетины «отошли во владение» грузинских «кня­зей, от которых терпят неслыханные доселе на Кавказе жесто­кости. Сии владельцы отнимают и продают у них детей, лишая всякого имущества. Оттого осетинцы ненавидят грузин с их ве­рою». О «неслыханных доселе на Кавказе жестокостях» грузинс­ких тавадов в Южной Осетии еще будет сказано, здесь же отме­тим другое. Российская политика в Грузии, рассчитанная на по­иски социальной опоры среди тавадов и с этой целью поощряв­шая последних в их феодальной экспансии, вызывала среди других кавказских народов немалый страх. Тот же надворный со­ветник Ястребцев подчеркивал, что «прочие жители Кавказа во­оружают против правительства (российского - М. Б.), думая, что ежели Россия завладеет ими, то они впадут также во власть гру­зинских князей и будут испытывать ту же бедственную участь». Оценку Ястребцева о политическом положении, создавшемся на Кавказе, разделял и архиепископ Досифей, считавший, что за­силье грузинских князей в Южной Осетии вызовет «затруднения с присоединением горских жителей» к России.<br /><br />Не менее сложно, чем в Южной Осетии, складывалась ситуа­ция в Восточной Осетии (Тагаурии), также ставшей объектом феодальной экспансии грузинской знати. Здесь тавадов прив­лекали не только превосходные пастбища, скотоводческие хо­зяйства осетин, но и Осетинская дорога, соединявшая Север­ный Кавказ с Закавказьем; доходы от дороги, поступавшие от купцов и различных транспортов, были значительны. Генерал Цицианов, страдавший фанаберией грузинских князей, переи­меновал Осетинскую дорогу, назвав ее «Военно-Грузинской».<br /><br />Его не устраивало и то, что дорогу контролировали осетинские феодалы, строившие с помощью своих крестьян мосты через Те­рек и дорожные переходы. Генерал Цицианов решил привлечь к русской службе известного грузинского феодала Казбеги, ранее занимавшегося антироссийской деятельностью. Командующий готовил его на должность «Начальника тагаурцев», т.е. Восточ­ной Осетии, территория которой начиналась в предгорьях Се­верного Кавказа (по бассейнам рек Терека, Гизельдона и Геналдона) и заканчивалась далеко в Закавказье; на южную часть Вос­точной Осетии по бассейну реки Арагви претендовали также гру­зинские князья Эристави, просившие российские власти отвес­ти им осетинские села. Генерал Цицианов лишил осетинских владельцев права взимания на Военно-Грузинской дороге пош­лины; до этого проезжавшие по дороге транспорты платили пошлину за дорогу и отдельно за мосты. Серьезно подорвав по­литическую опору среди осетинской феодальной знати, рос­сийский командующий как и в Южной Осетии создал в Восточ­ной Осетии угрозу военно-стратегическим позициям России на Центральном Кавказе. Вскоре, как и ожидалось, Ахмет Дударов, наиболее известный и влиятельный осетинский феодал, владев­ший землями и частью Военно-Грузинской дороги в районе Ларса и Чми, был приглашен грузинскими царевичами в Кутаиси. Здесь состоялись переговоры о совместных действиях, направ­ленных против российских и грузинских властей в Тифлисе. В Кутаиси обсуждались также крупномасштабные планы, связан­ные с военным сотрудничеством грузинских и осетинских поли­тических сил с Ираном и Турцией; в 1803 году, когда велись пе­реговоры в Кутаиси, у грузинских царевичей, находившихся на службе соседних государств, не было сомнений в начале рус­ско-иранской и русско-турецкой войн. В том же году от Фетх-Али-шаха стали поступать в Осетию фирманы, оповещавшие местную знать о скорой войне с Россией. С этого времени Осе­тии, подвергшейся политическим притеснениям со стороны ге­нерала Цицианова и грузинских тавадов, отводилась значитель­ная роль в будущей войне с Россией. Персидский шах в своих фирманах писал не только о возвращении Грузии в лоно своего государства, но и об овладении Осетией вплоть до Моздока и Кизляра. В различных обществах Осетии стали появляться гру­зинские царевичи. Они от имени персидского шаха призывали местное население к антироссийским выступлениям. Однако царевичи не имели в Осетии сколько-нибудь заметного успеха. Осетины знали цену обеим партиям грузинской знати - и тем, кто сотрудничал с российскими властями, добиваясь новых вла­дений и феодальных привилегий, и тем, кто с точно такими же целями провоцировал персидского шаха к войне с Россией. По вовлечению осетин в грузинскую фронду и обострению ситуа­ции на Центральном Кавказе более успешно, пожалуй, действо­вал генерал Цицианов. Вполне разделяя идеологию ксенофо­бии, свойственную своим грузинским сородичам, он сначала объявил блокаду Восточной Осетии, а затем, приступив к строи­тельным работам на Военно-Грузинской дороге, заставил местное население выполнять дорожные работы, нещадно эксплуатируя его и подвергая издевательствам. Не забывал он и об осетинской знати, которая была недовольна политикой России, защищавшей интересы грузинских тавадов и не приз­нававшей привилегии осетинских феодалов. В адрес послед­них генерал слал письма, полные жестоких угроз. Так, Ахмету Дударову Цицианов обещал приехать в Осетию, зарезать его и его же аристократической кровью смыть грязь с собственных сапог; подобная расправа, которую сулил генерал осетинско­му феодалу, была широко распространена среди грузинских князей в Южной Осетии. Ахмет Дударов не относился к пугли­вым, через грузинского царевича Александра он связался с персидским шахом и вскоре, по свидетельству русского офи­цера Стемковского, получил деньги и золото. На эти средства весной 1804 года Ахмет Дударов создал вооруженный отряд и перекрыл Военно-Грузинскую дорогу. Цицианов не пытался вести переговоры с осетинской знатью; грузинская спесь и жажда крови, в каком-то особом холопском их выражении, до­водили его разум до помутнения. Действия Ахмета Дударова послужили поводом для применения к осетинскому населению знакомых генералу Цицианову методов насилия, к которым в Грузии прибегали войска персидского шаха. Он приказал «ка­рать, пороть и рубить осетин без пощады, жечь все их жили­ща...». Осетинское население Восточной и Южной Осетии, ставшее жертвой прогрузинской политики Петербурга, обра­тилось к российским властям с заявлением: «Мы, - подчерки­валось в нем, - все до единого остановились на том, что если другая какая напасть не постигнет нас, дабы избавить от нес­терпимой горести, то зажечь своими руками наши дома, жен и детей вогнать туда и самим броситься и так сгореть. Мы пред­почитаем умереть так, чем мучиться, ждать смерти от плетей и видеть позор наших жен».<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/07/31/russkoiranskaja_i_russkotureckaja_vojjny_vovlechenie_osetii_v_gruzinskuju_frondu.html В начале 1804 года Персия потребовала от России вывода своих войск из Закавказья. Отклонив ультиматум шаха, Россия была вынуждена вступить в войну с Ираном. Так Петербург, вы­нашивая идею спасения единоверной Грузии, но при этом имея в виду и свои собственные военно-стратегические цели в Закав­казье, был вовлечен благодаря грузинским тавадам и генералу Цицианову в одну из тяжелых и продолжительных войн. Стоит подчеркнуть - в войне, начавшейся между Россией и Ираном, больше, чем Петербург и Тегеран, были заинтересованы грузин­ская знать - обе ее партии - пророссийская и антироссийская, а также Цицианов, вынашивавший планы возвращения Иверии ее «древних границ». Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Tue, 31 Jul 2007 11:27:07 +0400 В начале 1804 года Персия потребовала от России вывода своих войск из Закавказья. Отклонив ультиматум шаха, Россия была вынуждена вступить в войну с Ираном. Так Петербург, вы­нашивая идею спасения единоверной Грузии, но при этом имея в виду и свои собственные военно-стратегические цели в Закав­казье, был вовлечен благодаря грузинским тавадам и генералу Цицианову в одну из тяжелых и продолжительных войн. Стоит подчеркнуть - в войне, начавшейся между Россией и Ираном, больше, чем Петербург и Тегеран, были заинтересованы грузин­ская знать - обе ее партии - пророссийская и антироссийская, а также Цицианов, вынашивавший планы возвращения Иверии ее «древних границ». Как отмечалось, проблема «древних границ», по существу ничем не обоснованная и отражавшая всего лишь особую степень агрессивности грузинской знати, возникала в российско-грузинских отношениях и раньше. Но ранее никто не решался конкретно формулировать «пределы» этих границ, на которые претендовали тавады. Под влиянием последних их впервые обозначил князь Цицианов. В начале 1805 года он зая­вил, что «Гуржистанское валийство, - так было принято называть будущую Грузию, - простиралось от Дербента, что на Каспийс­ком море, до Абхазетии, что на Черном море, и поперек от Кав­казских гор до реки Куры и Араке». Грузинские тавады были единственными, кто в своих отношениях с Россией ставил на Кавказе вопрос о территориальной ретроспективе. Обращало на себя внимание и другое - территориальные притязания грузинс­кой знати, которые объявлял князь Цицианов; никогда грузинс­кие территории не достигали Дербента и не простирались «от моря Черного до моря Каспийского». Не было в истории момен­та, когда бы Грузия из Алазанской долины вошла в пределы Джаро-Белоканской возвышенности и каким-то образом - военным, политическим или же иным способом соприкоснулась с дагес­танским Дербентом. В XVII и XVIII вв. наблюдалось другое - вы­теснение грузинского населения из Кахетии крупными отрядами горцев Дагестана, опустошение Алазанской долины и компакт­ное расселение горцев в этой долине. Результатом этого яви­лась потеря Ираклием II Телави, своей столицы, и переселение царской семьи в Тифлис.<br /><br />Войной России с Ираном воспользовались Франция и Турция. Первая из них активизировала свои военные действия на Балка­нах, а Порта, желавшая упрочить позиции в Имеретии и Север­ном Причерноморье, в конце 1806 года объявила войну России. Это были первые и, несомненно, самые тяжелые последствия по­литики Петербурга в Закавказье и, в первую очередь, в Грузии.<br /><br />В годы русско-иранской и русско-турецкой войн грузинская знать напоминала раковую опухоль, широко пустившую метаста­зу. С одной стороны, ее представители стали «подороже прода­вать» свою верность России, получая взамен новые владения и привилегии, с другой - грузинские царевичи и их сторонники из знати разъезжали по Осетии, Кабарде и Дагестану, призывая местные народы к войне с Россией. Пользуясь антироссийскими настроениями, вызванными феодальной экспансией грузинских тавадов на Центральном Кавказе, царевичам Александру, Юлону и Парнаозу удалось поднять повстанческое движение в южной и восточной частях Осетии - в районах, составлявших главное направление феодальной экспансии грузинской знати. В самый сложный момент начала русско-иранской войны (в 1804 году) осетинские повстанцы числом 3000 человек во главе с Ахметом Дударовым закрыли Военно-Грузинскую дорогу, атаковали по­местье грузинского князя Казбеги, которого генерал Цицианов прочил в управители восточных осетин, и повели длительную осаду Степан-Цминды, где была расположена русская команда. Вскоре к повстанцам присоединились южные осетины и грузин­ские села, расположенные на южных отрогах Центрального Кав­каза, также страдавшие от феодального произвола тавадов. Антифеодальное и антироссийское движение принимало столь массовый характер, что летом 1804 года повстанцы под руко­водством Ахмета Дударова совершили нападение на Владикав­казскую крепость. Российское командование, отрезанное пов­станцами от метрополии, было вынуждено снять части войск с иранского фронта и вести ожесточенные бои с осетинским и гру­зинским крестьянством на северных и южных склонах Централь­ного Кавказа. Военные действия русских войск в югоосетинском направлении возглавил сам генерал Цицианов. Такое решение командующий принял не по соображениям военно-стратегической важности Южной Осетии; намного важнее было освободить от повстанцев Военно-Грузинскую дорогу и возобновить по ней движение военных транспортов, направлявшихся на русско-иранский фронт. Генерал Цицианов, планируя особо жестокие методы расправы над югоосетинским населением, не надеялся, что русские генералы и офицеры, нередко сочувствовавшие повстанцам, выполнят его репрессивные замыслы. К тому же ко­мандующий, желая укрепить в Южной Осетии феодальные пози­ции тавадов, решил на собственном уровне сломить сопротив­ление югоосетинcкого населения. В середине ноября 1804 года генерал Цицианов с крупным отрядом выступил из Цхинвали и приступил к репрессиям. Подводя итог своей карательной экс­педиции в Южной Осетии, он был сдержан: «С войском, - писал он, - ходил в Осетию для наказания жителей ее, оказавших неко­торые шалости, истребил многие селения в страх другим, сломал все башни, перебил всех осмелившихся противиться мне и возв­ратился с знатным пленом». На самом деле после карательных мер командующего на небольшой карте Осетии не стало многих населенных пунктов: они были либо разрушены, либо сожжены.<br /><br />Несмотря на целый ряд уступок (в том числе «объявление ми­лости» Ахмету Дударову), сделанных для народов Центрального Кавказа, отношение к генералу Цицианову со стороны горцев было как к жестокому грузину, занятому не столько интересами России, сколько выгодами грузинских феодалов. Не случайно, что из российских генералов-чиновников такого ранга он был, пожалуй, единственным, кто был убит в результате совершенно­го на него покушения.<br /><br />Главнокомандующим в Тифлис был назначен граф И.Б. Гудович, многие годы служивший на Кавказе. Опытный генерал, хо­рошо знакомый с положением дел на Кавказском перешейке, с досадой писал в Петербург о том, что он «... нашел горских наро­дов» как «отклонившихся от послушания», и свою задачу видел в «прекращении сего зла и приведение в горах живущих народов, а особливо осетинцев, в прежнее повиновение». Граф вернул права осетинских феодалов на Военно-Грузинской дороге, а Ах­мету Дударову, которому Цицианов обещал «отрубить голову», присвоил офицерское звание майора.<br /><br />Острота политического накала, однако, не снижалась в Юж­ной Осетии, где по-прежнему бесчинствовали грузинские тавады. Генерал И.В. Гудович, как и его предшественники, желая опе­реться на грузинскую знать, потакал ее социальным притязаниям.<br /><br />Дела Южной Осетии он передал полковнику Ахвердову, которого новый командующий назначил «Правителем Грузии». Как типич­ный грузинский тавад, Ахвердов главной своей задачей считал защиту в Южной Осетии интересов грузинских феодалов. Для этого полковник Ахвердов просил командующего прислать рос­сийские войска, которые бы содержались местным населением, охраняли бы грузинских князей и подвергли аресту осетинских старшин. Одновременно правитель Грузии требовал от Гудовича организации с помощью российских войск блокады Южной Осе­тии, не позволяя ей сообщаться ни с грузинскими селами на юге, ни с Осетией на севере. Несмотря на крестьянское движение, с 1807 года набиравшее силу, командующий отказал правителю Грузии в войсках, которых Ахвердов намерен был «держать» в Ахалгори и Ломискане; объяснение своему отказу Гудович дал предельно ясное: «Воинские же команды держать... для того, чтоб помещики (грузинские - М. Б.) имели силу управлять подв­ластными по своим прихотям, не годится». Командующий пред­лагал правителю Грузии «употребить увещевания, уговоры и другие средства». Отказав в регулярных войсках, генерал Гудо­вич под давлением постоянных ходатайств грузинских феода­лов, оказавшихся перед мощным сопротивлением южных осе­тин, выделил казаков, разместив их небольшими группами по феодальным владениям в Южной Осетии. Этими группами каза­ков, как правило, командовали грузины, получившие от российс­ких властей воинские звания. Они находились на содержании местного населения, обязанного не только кормить казаков и их грузинских командиров, но и выполнять любые приказы. Новов­ведение, на котором настаивал правитель Грузии и о котором идет речь, вскоре обернулось вооруженной оккупацией Южной Осетии, приведшей к стихии грузинского насилия и бесчинства. Джавские крестьяне рассказывали, как грузинский капитан Амираджиби, запретив работу мельниц, расположенных на реке Лиахве, а затем через некоторое время сняв свой запрет, выждал, чтобы в мельницы свезли побольше зерна, и с помощью казаков конфисковал крестьянские запасы. Капитан арестовал безвин­ных людей, держал их в тюрьме и заставлял родственников вно­сить за арестованных выкуп. Тот же Амираджиби «марта 12 вече­ром приехал с 10 казаками и», как обычно («и как служили»), крестьянская семья отдала ему «12 чанов ячменя и что как могли: хлеб, кушанье и водку, потом просил три тунги вина, но мы оно­го найти не могли, казаки, после того, как выпили вина, один потребовал жену» хозяина. Дело кончилось тем, что члены крестьянской семьи «разругали казака», за что капитан Амираджиби, вызвав еще 25 грузин, учинил расправу над этой семьей. Осетинские крестьяне приводили перечень жестоких насилий, к которым прибегал Амираджиби в селах Южной Осетии для собственного обогащения, обращались к российским властям с жалобами, однако к их бедственному положению официальные власти были глухи. Командование моментально отреагировало лишь после того, когда крестьяне избили Амираджиби и его ко­манду. Для разбора «проступка» осетинских крестьян в Южную Осетию был прислан грузинский князь Давид Тарханов. Было очевидно, чью сторону стал бы защищать визитер из Тифлиса. Крестьяне Южной Осетии сами взялись за собственное осво­бождение от грузинской военно-феодальной оккупации. Летом 1808 года в Тифлис стали поступать из осетинских сел сведения о массовых выступлениях крестьян против грузинских феода­лов. Стихия крестьянских волнений, связанная с угоном скота феодалов, убийствами во время вооруженных столкновений и др., настолько разрасталась в Южной Осетии, что перекинулась на территорию Грузии и достигла карталинских долин. Обеспо­коенный положением дел в Южной Осетии, Петербург решил сменить в Тифлисе генерала Гудовича, рассматривая его как ли­берального командующего, не в полной мере защищавшего ин­тересы грузинских тавадов. На его место был назначен генерал А.П. Тормасов. Вступив на должность командующего, он, ссыла­ясь на императора, объявил о своем намерении всех бунтовщи­ков «отныне предавать смертной казни». Заявление генерала звучало как общее положение, на самом деле имелись в виду крестьяне Южной Осетии, которых Тормасов считал главными бунтовщиками. Политическая стратегия, с которой приехал но­вый командующий в Тифлис, окончательно обнажилась в сере­дине сентября 1809 года. Именно тогда он объявил о своих глав­ных решениях, принятых им в отношении Южной Осетии. Как оказалось, генерал Тормасов поручил подавление крестьянских волнений самим грузинским князьям и военным, служившим в русской армии. Последних возглавил «маршал дворянства Горийского уезда» князь Георгий Амилахваров. Вместе с «марша­лом» и его грузинским отрядом в подавлении антифеодального движения в Южной Осетии принимали участие подполковник Шанше и князь Давид Эристави, дворяне Николай и Агатоник Амилахваровы, Реваз Цицианов и Бартвель Туманов. Грузинские силы вступили в Южную Осетию и добились «совершенного разбития» «сильной партии осетинцев». Взяты были в плен ру­ководители движения. Из них двух генерал Тормасов решил повесить в Тифлисе, трех других - в Цхинвали. Несмотря на кровавую расправу, устроенную грузинскими тавадами в Юж­ной Осетии, командующий с пафосом сообщал: «... изъявляя перед лицом всех обитателей здешняго края особенную мою признательность за столь похвальный их (грузинских феода­лов - М. Б.) подвиг, непримину довести о сем до высочайшего сведения Е.И.В. и желаю, чтобы все, населяющие здешний край, чувствуя наравне со мной благородный поступок сих кня­зей, делающий честь нации и пользу их соотечественника, приняли сие убедительным примером к соревнованию». Как видно, российский командующий, отдавая Южную Осетию на произвол грузинским тавадам, фактически приглашал послед­них к дальнейшему закрепощению осетин. Заметно было и другое - за новой политикой в отношении Южной Осетии сто­ял сам Александр I, которого генерал Тормасов собирался об­радовать успехами грузинских князей. Нет смысла строго су­дить императора, вынужденного одновременно вести тяжелые русско-иранскую и русско-турецкую войны и вдобавок к этому иметь дело с фрондой грузинской знати, обуреваемой жаждой наживы, за то, что он в виде давно уже обглоданной кости ис­терзанную и обнищавшую Южную Осетию бросил на съедение грузинским феодалам. Император был уверен, что, с одной стороны, тем самым он заслужит верность Грузии, с другой - силами грузинских феодалов наведет мир и «порядок» среди беспокойных осетин. Подобный сценарий, предложенный в 1809 году Александром I, станет обычным. С этого года Южной Осетии будет отводиться в лучшем случае роль игральной кар­ты. Характерно будет и другое: российские правители так и не смогут насытить феодальное чрево грузинской знати, посто­янно добивавшейся все новых и новых привилегий, и никогда Петербург «не заслужит» верности этой знати; в этом не было парадокса - шахская мизантропия, в свое время ставшая иде­ологической традицией грузинского феодализма, будет всег­да оставаться прочным барьером между двумя православны­ми странами.<br /><br />Но вернемся к той исторической ткани, которая своей слож­ной расцветкой еще больше отразила остроту событий начала осени 1809 года. «Соревнование» по покорению Южной Осетии, объявленное генералом Тормасовым для грузинской знати, нашло широкий отклик в феодальных кругах Грузии. На Южную Осетию стали смотреть как на Клондайк, где для наживы позво­лено было любое бесчинство. Особенно усердствовали в своих феодальных притязаниях грузинские князья Эристави и Мачабели, получившие со стороны российского командования полную свободу. Произвол этих князей, которые, соревнуясь, стреми­лись к вооруженному захвату всей территории Южной Осетии, до предела накалил политическую обстановку среди местного населения. К лету 1810 года Южная Осетия была охвачена все­общим бунтом. Это не пугало ни российские, ни грузинские власти. Казалось, что бунтующая Осетия их устраивала гораздо больше, нежели мирная. Правитель Грузии генерал-майор Ахвердов не упустил повода в очередной раз направить войска в Южную Осетию. Карт-бланш на поход он получил от генерала Тормасова; наставляя Ахвердова, командующий писал: «Охот­но согласен и желаю, чтобы вы, собрав партию грузин, мтиулетинцев (грузинское племя - М. Б.} и кто бы то ни был, послали под прикрытием пехотным с орудием разорять бунтующие осетинские селения, каких бы помещиков оные не были. Добыча же, при сем полученная, останется собственностью того, кто оную достанет». Подвергнув Южную Осетию карательным мерам, ко­мандующий предписал правителю Грузии «повесить без суда в Цхинвале» лидера осетинских повстанцев Цховребова Папа, «славного осетина», как его называл генерал Тормасов. Казнили еще 6 человек - «товарищей» Цховребова. Желая запугать мест­ное население, казнь их совершили «в разных пограничных к Осетии местах».<br /><br />«Соревнование» за обладание Южной Осетией, начавшееся с легкой руки Тормасова, вскоре сформировало среди грузинской знати две группировки, в равной степени боровшиеся за пер­венство в господстве над югоосетинскими обществами: одна из них относилась к тавадам, другая - азнаури - более мелкое грузинское дворянство. Претендентами-тавадами являлись представители грузинских княжеских родов Эристави и Мачабели, азнаури - родственники Досифея Пицхелаури, архиепископа «Телавского и Грузино-кавказского», а также Порам Черкезешвили. В борьбе двух феодальных группировок, притязавших на Южную Осетию, выяснилось самое важное - неосновательность феодальных прав в Южной Осетии грузинских князей Эриста­ви, убеждавших российские власти в исконности владения ими осетинскими селами. Доказательства азнауров, отрицавших права Эристави на феодальные владения в Южной Осетии, были столь убедительны, что их, несмотря на всю негативность отно­шения к осетинам генерала Тормасова, разделял даже он. В письме князю А.Б. Куракину, главе иностранного ведомства Рос­сии, командующий объяснял, что князья Эристави «не были нас­тоящими владельцами» в Осетии, «а были только начальниками или правителями», и «что возвращение князьям Эристави име­ния... вызвало неповиновение ксанских жителей не только им Эриставым, но и правительству, которое вынуждено было год то­му назад послать вооруженную силу для приведения их к пови­новению». Архиепископ Досифей Пицхелаури ходатайствовал перед генералом Тормасовым о лишении князей Эристави Ксанских владений в Южной Осетии, предоставленных им неза­конно верховным правительством Грузии. Но командующий не соглашался с этим, считая, что осетинские села в Южной Осетии были отданы грузинским князьям «за усердную службу». Несмот­ря на сопротивление командующего, не желавшего освобожде­ния южных осетин от господства грузинских князей, сама поста­новка вопроса о незаконном присвоении феодальных прав на осетинские села со стороны Эристави являлась серьезным поли­тическим достижением осетин.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/07/31/vosstanie_v_kakhetii_ukaz_aleksandra_i_po_juzhnojj_osetii.html Кроме двух феодальных группировок, боровшихся за феодаль­ные владения в Южной Осетии, здесь же активно продолжала действовать грузинская феодальная фронда во главе с царевича­ми. В 1811-1812 годах царевичи, добивавшиеся отторжения Гру­зии от России, значительно расширили сферу своей политичес­кой деятельности. Наряду с Южной и Восточной Осетией, где не­редко им удавалось поднять местное население против российс­ких властей, грузинская феодальная фронда и царевичи немалый политический успех имели в самой Грузии. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Tue, 31 Jul 2007 13:31:43 +0400 Кроме двух феодальных группировок, боровшихся за феодаль­ные владения в Южной Осетии, здесь же активно продолжала действовать грузинская феодальная фронда во главе с царевича­ми. В 1811-1812 годах царевичи, добивавшиеся отторжения Гру­зии от России, значительно расширили сферу своей политичес­кой деятельности. Наряду с Южной и Восточной Осетией, где не­редко им удавалось поднять местное население против российс­ких властей, грузинская феодальная фронда и царевичи немалый политический успех имели в самой Грузии. Объяснялось это край­ним усилением феодального гнета тавадов, получивших поддер­жку со стороны российских властей. Процессы феодализации грузинского общества благодаря силовой обеспеченности со стороны командования были столь интенсивны, что лозунг об от­торжении Грузии от России, выдвигавшийся грузинскими цареви­чами, находил явный отклик со стороны грузинского населения.<br /><br />Сказывалось и другое. Практика наделения тавадов феодальны­ми владениями и крестьянами фактически являлась продолже­нием персидской политики «выращивания» феодализма, обес­печивавшей шаху реализацию через своих вассалов деспоти­ческой власти. Разумеется, подобной задачи, традиционно свя­зывавшейся с шахом, не выдвигало российское командование, ограничивавшее свои цели поисками среди тавадов социальной опоры для поддержания в Грузии пророссийской политической ориентации. Но, сохраняя в Грузии персидскую модель генезиса феодализма, российские власти помимо своей воли создавали в лице тавадов «мини-валиев», власть которых опиралась не на феодальную собственность, а на право предоставления «вер­ховной» властью феодального владения землей и крестьянами. Этот административный механизм распределения феодального права, которым пользовалось российское командование, по­рождал не только в Южной Осетии, но и в самой Грузии ничем не ограниченный феодальный произвол. Именно он уже в 1804 году вызвал среди грузинского крестьянства острое антифеодальное движение. Из-за произвола тавадов, доходившего до настояще­го грабежа и разбоя, в 1812 году в Кахетии развернулось круп­ное крестьянское восстание. Его поддержали в Южной и Восточ­ной Осетии, где вновь начались антироссийские и антифеодаль­ные выступления. Участниками и организаторами восстания в Кахетии и Осетии были также представители грузинской фео­дальной фронды, лишившиеся в связи с присоединением Грузии к России своих прежних привилегий, и царевичи, добивавшиеся восстановления в Грузии царского престола Багратидов. Вос­стание в Кахетии, в Восточной и Южной Осетии началось в фев­рале 1812 года, в марте оно охватило ряд других районов Грузии и Кавказа, продолжалось до конца 1812 года. Стоит напомнить, 1812 год - один из самых сложных в русской истории. На него пришлись три войны - русско-иранская, русско-турецкая и оте­чественная с Францией. Правда, России удалось заключить с Турцией Бухарестский мир, но это не очень облегчило положе­ние - слишком тяжелой оказалась для России война с наполео­новской Францией. В этих крайне сложных условиях Россия мог­ла бы пожертвовать Грузией - оставить ее той же Персии, не же­лавшей из-за нее заключения мира с Россией, оставить Грузию как слишком неспокойный район, из-за которого Россия понес­ла колоссальные расходы и человеческие жертвы, и сосредото­читься на обороне собственной метрополии, которой реально угрожала Франция. Но вопрос этот, казалось бы вполне логич­ный, вытекавший из сложившейся ситуации, сколько-нибудь открыто в Петербурге не обсуждался. Чисто внешне это выгля­дело так, словно Россия - огромная махина, против которой в Грузии неистово продолжали войну значительные политические силы, зашла в огромное топкое болото и, застряв в нем, фаталь­но обречена находиться на дне вязкого ила. Один из современ­ных авторов, отмечая ошибочность российской политики в Гру­зии, называет ее «бульдожьей», имея в виду ее упорство в защи­те безопасности Грузии. Грузинская историография эту же поли­тику, при которой Россия «прикипела» к Грузии, рассматривает банально - как колониальную; но до колониальной ли политики было в 1812 году России, если в войне с Францией на карту бы­ла поставлена ее собственная судьба. Добавим: трудно предс­тавить себе колониальную политику, лишенную каких-либо вы­год и состоящую из одних потерь - что Россия имела за 12 лет пребывания в Грузии? - разве что две затяжные войны... Опреде­ления «бульдожья политика», «колониальная политика», «импер­ская политика» и пр. - не более чем пена, видимая на историчес­кой поверхности, существо же этой политики, привязавшей Россию к разоренной, нищей и раздираемой политическими распрями Грузии, в ее феномене, природа которого, скорее все­го, «скрыта» в уникальности российской государственности, в сложности ее евразийскости и в духовной составляющей - пра­вославной религии, идеологически тесно связанной с генезисом самобытной государственности. Оправдана ли была политика России в Грузии, из-за которой приходилось ей нести огромное бремя на Кавказе? Ответ может быть только один, - нет, если су­губо прагматически иметь в виду только российские националь­ные интересы и не считаться с судьбой грузинского народа - од­ного из древних и, несомненно, талантливых на Кавказе. Бесспор­но и другое - Россия выполняла свою историческую миссию, связанную со спасением Грузии, по меньшей мере, от очередно­го геноцида, не исключавшего исчезновения ее как страны.<br /><br />События 1812 года на Кавказе, в особенности восстания в Ка­хетии, Южной и Восточной Осетии, заставили Петербург более плотно заняться проблемами прифронтовых районов Закав­казья. Еще летом 181 1 года, когда политическое напряжение в Грузии и Южной Осетии достигло заметного накала, Александр I был вынужден отозвать из Тифлиса генерала Тормасова и вмес­то него главнокомандующим и главноуправляющим направить в Грузию Ф.О. Паулуччи, итальянца по национальности. От нового командующего требовали кардинальных мер, направленных на серьезные перемены в Закавказье. Ожидалось, что успешные военные действия на русско-турецком фронте приблизят заклю­чение мира с Турцией и это во многом будет способствовать уп­рочению позиции России в Грузии. Однако последующие собы­тия в Закавказье, развивавшиеся в 1812 году, показали, что их преобладающая зависимость - от внутренних социальных про­цессов, протекавших в Грузии, и меньшая - от внешнеполити­ческих. Это особенно стало очевидным после заключения вес­ной 1812 года Бухарестского мирного договора с Турцией. Нес­мотря на то, что победное окончание для России войны с Портой принесло Грузии важнейшее событие в ее истории - воссоеди­нение Западной Грузии с Восточной - то, чего не удавалось осу­ществить самой Грузии на протяжении 450 лет, - именно той весной 1812 года восстание в Кахетии под руководством царе­вичей и грузинской фронды набирало силу и ставило вопрос об отторжении Грузии от России. За бурными событиями, происхо­дившими в Кахетии, в Грузии не заметили, что из двух неболь­ших феодальных княжеств Россия на протяжении немногим более десяти лет создала территориально самую крупную на Кавказе страну. Главные политические силы, состоявшие из гру­зинской знати, были сосредоточены на восстании в Кахетии; каждая из них ожидала возможности извлечь из крестьянского восстания свои собственные, узкофеодальные выгоды. В этом был феномен грузинской правящей элиты, которой подлинные интересы страны нередко казались журавлем в небе и которая предпочитала иметь синицу в руке.<br /><br />Осенью 1812 года российскому командованию удалось пода­вить восстание в Восточной Осетии, открыть по ней движение транспортов в Закавказье. Повстанцы этой части Осетии при­несли «присягу верности» России. Примерно по этому сценарию завершилось и восстание в Кахетии. На последнем его этапе грузинское крестьянство отвернулось от феодальной фронды и царевичей, вносивших в ряды восставших организованность и антироссийскую направленность.<br /><br />Более сложным для Петербурга оказался югоосетинский по­литический узел. Его разрешением был вынужден заняться сам Александр I. В адрес императора поступали заявления архие­пископа Досифея, лидера азнаурской грузинской феодальной группировки, ставившего вопрос о незаконности предоставления князьям Эристави феодальных владений в Южной Осетии; азнаурская группировка все еще надеялась, что, вытеснив предста­вителей Эристави из Южной Осетии, она поделит между собой освободившиеся владения. Петербург запросил мнение марки­за Паулуччи по поводу ходатайств грузинского архиепископа До­сифея. Это было сделано еще в 1812 году, в пору разгара повс­танческого движения в Южной Осетии. Однако главнокомандую­щий, возможно под давлением тавадов, воздержался от ответа. Не исключено было и другое - уже летом 1812 года генералу Па­улуччи предстояло покинуть Кавказ и он мог не успеть вникнуть в суть югоосетинской проблемы или же в характер борьбы азнаурских феодалов с тавадскими. Сменивший итальянского мар­киза русский генерал Н.Ф. Ртищев столкнулся в Грузии с вопро­сом о политическом положении Южной Осетии как с одним из самых острых. Сложность его после 1812 года заключалась не только в непримиримой борьбе Осетии с грузинскими тавадами, но и в далеко зашедшем противоборстве за овладение Южной Осетией, продолжавшемся между двумя грузинскими феодаль­ными партиями. Архиепископ Досифей серьезно усилил свою позицию, сообщая в своих ходатайствах, обращенных к рос­сийским властям, что осетинская духовная комиссия, которой он руководил, не может приступить к работе, поскольку из-за про­извола, чинимого князьями Эристави в Южной Осетии, осетины отказываются принимать христианство. Александр I, занятый в 1814 году Венским конгрессом, свое кратковременное пребыва­ние в Петербурге посвятил решению проблемы Южной Осетии. Он поручил князю А.Н. Голицыну, обер-прокурору Синода, «лич­но объясниться» по Южной Осетии, в частности, по поводу фео­дальных прав в ней грузинских князей, с находившимися е то вре­мя в Петербурге генералами Тормасовым и Паулуччи - бывшими командующими на Кавказе. Подобное поручение Голицыну, с ко­торым Александр I дружил с детства, явно свидетельствовало об изменившейся позиции императора, в свое время предоставив­шего князьям Эристави и Мачабели феодальные владения в Юж­ной Осетии. Обер-прокурор Синода беседовал с Тормасовым и Паулуччи «порознь». Несмотря на это, оба сошлись на том, что Эристави безосновательно добивались в Южной Осетии фео­дального права владения осетинскими селами. Бывшие коман­дующие на Кавказе также разделяли предложение архиепископа Досифея о лишении Эристави владельческих прав на осетинс­кое крестьянство и в виде компенсации о назначении им государственного пансиона в размере 10 тысяч рублей серебром. А.Н. Голицын согласился с мнением генералов Тормасова и Паулуччи и доложил об итогах своих бесед Александру I. Император, в свою очередь, проконсультировался с главнокомандующим на Кавказе генералом Ртищевым и на имя последнего 31 августа 1814 года, перед самым отъездом на Венский конгресс, напра­вил свой рескрипт по поводу Южной Осетии - монаршее письмо в Тифлис. В нем Александр I предписывал главнокомандующему лишить грузинских феодалов Эристави владельческих прав в Южной Осетии, а имения и населенные пункты, кои ранее были им пожалованы монархом, передать в государственную собственность. Одновременно князьям назначалось вознаграж­дение «по десяти тысяч рублей серебром в год потомственно». При этом император подчеркивал, что сумма компенсации пре­вышала доход, который Эристави получали от повинностей в Южной Осетии. Что касается другой (азнаурской) группы феода­лов, ранее являвшихся чиновниками грузинских царей и на этом основании претендовавших на владения в Южной Осетии, то Александр I отказал им в их владельческих притязаниях. Импера­тор поручил генералу Ртищеву рассмотреть заявления архиепис­копа Досифея и обсудить вопрос о присвоении воинских званий и назначении жалованья Николаю, Глаху, Гаврилу Пицхалауровым, Зурабу Пурцеладзе и Иораму Черкезишвили - претенден­там на феодальные владения в Южной Осетии; считалось, что монаршего поощрения воинскими званиями и жалованьем дос­таточно, чтобы удовлетворить феодальные притязания азнаурс­кой партии. Архиепископ Досифей мог быть доволен не только этим, но и организацией Осетинской духовной комиссии, которая ему же вверялась; членами этой комиссии становились также фе­одалы, входившие в азнаурскую группировку.<br /><br />Решения Александра I, принятые им в конце лета 1814 года по поводу Южной Осетии, были восприняты грузинской тавадской верхушкой крайне отрицательно. Особое недовольство выража­ли Эристави; денежное вознаграждение взамен феодальных владений, в какой бы мере сумма его ни восполняла им доходы от повинностей, налагавшихся на крестьян, не устраивала фео­далов. Бесконтрольный произвол феодалов, ничем не ограни­ченная власть над осетинским населением и реализация сло­жившихся среди тавадов деспотических принципов господства над людьми, без чего феодал не мог рассматриваться как фео­дал, тем более - князь как князь, были не менее, чем доходы, важны для грузинской знати в ее притязаниях на феодальные привилегии. Решение Александра I о передаче бывших феодаль­ных владений в Южной Осетии в государственную собственность, несмотря на его юридическую обоснованность, расходилось с той идеологической обстановкой, ориентировавшей грузинскую знать на феодальные притязания. В сущности, император всего лишь отстранял князей Эристави от феодальной собственности, увеличивая им при этом размеры крестьянских повинностей, пос­тупавших в доход тем же князьям; выплаты десяти тысяч рублей серебром в год, назначенные Александром I для Эристави, соглас­но рескрипту императора, «производились из общих грузинских доходов», другими словами - из тех же осетинских сел, повиннос­ти которых отныне должны были поступать в казну. Казалось, удоб­ная для эриставских князей система получения доходов, при кото­рой хлопоты по сбору повинностей брало на себя государство, вызвала у феодалов глубокий протест. Иначе повели себя осетинс­кие села Южной Осетии. Их не пугало увеличение повинностей, вызванное решениями Александра I, напротив, они проявили ини­циативу и «безропотно» внесли «подати в казну». Ананурский земский исправник не знал, как поступить с «казенным взносом», собранным осетинским населением, поскольку не имел еще офи­циальных поручений в связи с императорским рескриптом.<br /><br />В Южной Осетии о монаршем решении узнали от архиеписко­па Досифея, осенью 1814 года приступившего к духовной дея­тельности среди осетин. Старшины осетинских обществ через обер-прокурора Голицына направили Александру I письмо, в ко­тором благодарили его «от имени всего народа за даруемую им свободу». Вместе с тем авторы письма выражали тревогу по по­воду того, что императорский рескрипт не проводится в жизнь. У осетинского населения Южной Осетии было немало поводов для тревоги. С одной стороны, оно поверило, что получило дол­гожданную свободу, с другой - не могло не заметить, с какой яростью на него обрушилось многочисленное «семейство» кня­зей Эристовых. Последние, пользуясь неповоротливостью рос­сийских властей в Тифлисе, не приступивших к выполнению по­ручений Александра I, продолжали собирать в осетинских селах подати, захватывали людей, в том числе детей, и продавали их турецким купцам, отнимали у крестьян имущество. В кампанию, развернутую против Южной Осетии, были вовлечены также гру­зинские владетели Мачабели, опасавшиеся, что вслед за князь­ями Эристави они также будут лишены в Осетии феодальной собственности. Противостояние между грузинскими феодалами и населением Южной Осетии было столь острым, что в одной из стычек, происшедшей при сборе податей, дворянин Унтелов из Эристави был зарублен осетинскими крестьянами. Тифлисский губернатор был вынужден предупредить князей Эристави и Мачабели, «чтобы сим осетинам... не смели отнюдь делать никаких излишних поборов и притеснений». Подобные предупреждения, как и решения Александра I, грузинская знать рассматривала в виде новой политической тенденции, приводившей южных осе­тин под покровительство Петербурга. Понимая ситуацию имен­но так, эриставские князья наряду с насилием, широко практиковавшимся, прибегали к уговорам и запугиванию местного на­селения. Так, Луарсаб Эристави, желая осложнить отношения российских властей с Южной Осетией и тем самым сорвать ре­шение императора, внушал местному крестьянству, что рос­сийское командование намерено «брать осетин в рекрут», и при­зывал жителей к антироссийскому бунту.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/01/otmena_ukaza_aleksandra_i.html Вскоре выяснилось и другое. Командующий на Кавказе гене­рал Ртищев, еще осенью 1814 года описавший имения князей Эристовых в Южной Осетии, в январе 1815 года обратился с пись­мом, в котором он сообщал императору, что «остановился даль­нейшим исполнением» монаршего «повеления..., дабы в случаях каких-либо вредных происшествий самому мне не отвечать пе­ред» императором; понятно, что неисполнение «повеления» Алек­сандра I должно было рассматриваться как серьезный прецедент. Мы уже указывали на особенность, в которой находились рос­сийские власти в Тифлисе. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Wed, 01 Aug 2007 11:33:47 +0400 Вскоре выяснилось и другое. Командующий на Кавказе гене­рал Ртищев, еще осенью 1814 года описавший имения князей Эристовых в Южной Осетии, в январе 1815 года обратился с пись­мом, в котором он сообщал императору, что «остановился даль­нейшим исполнением» монаршего «повеления..., дабы в случаях каких-либо вредных происшествий самому мне не отвечать пе­ред» императором; понятно, что неисполнение «повеления» Алек­сандра I должно было рассматриваться как серьезный прецедент. Мы уже указывали на особенность, в которой находились рос­сийские власти в Тифлисе. Некогда местечковое поселение, Тифлис впервые стал обретать известность во второй половине XVIII века, когда Ираклий II под натиском горцев покинул Телави -столицу своего княжества и переселился в Тифлис. Город времен Ираклия II был столь уязвим, что он легко мог быть захвачен да­гестанским владельцем Умма-ханом, заставившим жителей упла­чивать контрибуцию до 60 тысяч туманов. В середине 90-х гг. XVIII века Тифлис подвергся полному разрушению. Тогда российс­кие войска под командованием В. Зубова, прибывшие в Грузию, чтобы приостановить геноцид грузин, восстановили Тифлис. К 1815 году, к моменту, когда генерал Ртищев как главнокомандую­щий расположился в Тифлисе, последний стал настоящим горо­дом, центром политической жизни всего Кавказа. Поверхностное представление об этом городе в первой половине XIX века созда­вало впечатление, что в нем господствуют российские власти. На самом деле реальное властвование в Тифлисе, где процветали беззаконие, подкуп, взятки, интриги (все это делалось с прису­щей тавадам изощренностью), принадлежало грузинской знати; еще недавно лакействовавшая перед персидским шахом, по воле которого занималась грабежом своего народа, знать обрела фео­дальные владения, титулы и воинские звания, щедро раздаривае­мые Петербургом, и, подражая персидским сердарам, чисто внешне стала похожей на аристократию.<br /><br />Генерал Ртищев, от которого Александр I ожидал выполнения своего предписания, в письмах убеждал монарха в невозмож­ности «взятия в казну» владений, в свое время отведенных в Юж­ной Осетии для эриставских князей. Командующий нарочито подчеркивал грозившую будто бы опасность для «всего здешне­го края», если лишить эриставских и других грузинских тавадов феодальных владений в Южной Осетии. От прогнозов, рассчи­танных на принятие другого, выгодного для него решения, ко­мандующий переходил ко лжи, утверждая, что «прочие» грузинс­кие «фамилии» с «давних времен" имели «во владении осетин». О том, что это было не так и осетины не находились в феодаль­ном владении у грузинских тавадов, генерал Ртищев хорошо знал -- об этом он писал в Петербург еще летом 1814 года. Ко­мандующий не мог не знать и другое - об обстоятельствах, при которых Александр I в разгар грузинской фронды после присое­динения Грузии к России отвел эриставским князьям земли в Южной Осетии. Несмотря на это, он пытался убедить императо­ра в том, во что сам не верил, - в преданности России и усердии в службе грузинских эристави. В одном из писем, обнаруженных осетинским историком З.Н. Ванеевым в Государственном исто­рическом архиве Грузии, главнокомандующий сообщал импера­тору, как к нему, генералу Ртищеву, «явилась вся фамилия Эрис­тави», в том числе дочери царя Ираклия II и Георгия XII, и «с раст­роганными чувствами и с прискорбным сердцем» спрашивали, «чем они, столь преданные престолу, заслужили гнев царя». В письме, о котором идет речь, главнокомандующий Ртищев фак­тически полностью проявил свою особую заинтересованность в отмене императорского решения по Южной Осетии. Не имея для этого достаточных аргументов, он ссылался на собственную жалость, которую вызвали у него сетования эриставских кня­зей по поводу потери ими владений в Южной Осетии: «Самый нечувствительный человек при сем виде не мог бы удержаться от слез», - писал генерал Ртищев императору. Однако в Петер­бурге преобладали иные настроения по поводу сантиментов, пе­реживавшихся в Тифлисе. Не исключено, что в северной столи­це догадывались, по какой причине и по какому поводу главноко­мандующий Ртищев, с необыкновенной легкостью казнивший осетинских и грузинских крестьян и обходившийся при этом без эмоций, был растроган «жалобами» князей и проливал слезы. Первое же письмо командующего с просьбой об отмене импера­торского решения по Южной Осетии было из монаршей канце­лярии передано «на рассмотрение в Комитет министров». Реше­ние последнего было кратким и повелительным: рескрипт Алек­сандра I от 31 августа 1814 года «привести в исполнение без от­лагательства». Такое постановление Комитет министров принял еще летом 1815 года. Но главнокомандующий продолжал упор­ствовать, он под разными предлогами откладывал вопрос о ли­шении грузинских тавадов феодальных владельческих прав в Южной Осетии. Генерал Ртищев продолжал посылать письма на имя императора, доказывая особую важность вопроса об эрис-тавских князьях, «отличивших себя усердною службою и полу­чивших за заслуги» феодальные владения в Южной Осетии. В ноябре 1815 года главнокомандующий вновь получил из Петер­бурга распоряжение о немедленном лишении князей Эристовых владельческих прав. На этот раз повторное решение Комитета министров поступило к генералу Ртищеву через министра внут­ренних дел. В нем указывалось, что главнокомандующий в Тиф­лисе «не должен был ни по каким причинам останавливать ис­полнение высочайшего указа» от 31 августа 1814 года «о взятии имения князей Эристовых в казенное ведомство». Новое поста­новление Комитета министров предписывало генералу Ртищеву «подтвердить через министра внутренних дел» о безотлагатель­ном исполнении императорского решения. Но главнокомандую­щий по-прежнему продолжал настойчиво защищать князей Эристави. У нас нет прямых данных, объясняющих позицию ге­нерала Ртищева. Приводимые им официальные мотивы о «жа­лости», «слезах» и пр. явно были неубедительны. Реальными могли быть только два объяснения, в которых не мог признаться Ртищев. Известно, что российские чиновники, особенно в Тиф­лисе, занимались казнокрадством и взяточничеством в крупных масштабах. Не исключено, что генерал Ртищев, отказываясь вы­полнить решение монарха и тем серьезно рискуя собственной карьерой, был слишком повязан взятками, которые к нему могли поступать не только от князей Эристави, но и от других феода­лов, опасавшихся участи Эристави. Вторая версия, также прос­матривающаяся в переписке по делу о феодальных владениях в Южной Осетии, - это политическое давление грузинских тава­дов, рассчитывавших на полное феодальное господство над всем югоосетинским крестьянством; в письмах генерал Ртищев указывал на возможные осложнения в крае, т.е. в Грузии, если лишить князей Эристави владельческих прав в Южной Осетии. Вполне уместно было предположить также сочетание этих двух обстоятельств - подкупа и давления тавадов. Однако дальней­шие события развивались следующим образом. В конце 1815 года князья Эристави подали на имя Александра I прошение, в котором пожаловались на архиепископа Досифея, якобы ложно утверждавшего, <b>что они, Эристави, были в Южной Осетии правителями, но не феодальными владельцами.</b> Опровер­гая это, князья указывали на незначительность денежной ком­пенсации, назначенной им, и сделали весьма важное признание: «... наследие» в Южной Осетии «невозможно вознаградить даже многими миллионами, так как оно бесценно...» Мы уже указыва­ли, что грузинский феодализм и его носители - царевичи и тава-ды переживали несколько необычную стадию общественного развития. Характерной особенностью этого социального про­цесса являлась высокая степень агрессивности в стремлении к феодальной собственности. Князья Эристави, писавшие свою жалобу Александру I, на уровне господствовавшей в Грузии фео­дальной идеологии на самом деле были уверены, что многомил­лионное денежное вознаграждение не может являться для них эквивалентом в свое время дарованной им собственности, пус­кай даже приносившей всего несколько тысяч рублей дохода в год, потому что при этой замене теряется не только феодальная собственность, но и феодальная власть, крайними формами на­силия устанавливаемая. Считая так, князья не поднимали воп­роса об увеличении им денежного возмещения, а обсуждали только один единственный вариант - возвращение им фео­дальных владений.<br /><br />Во имя сохранения феодальной собственности в Южной Осе­тии Эристави и помогавшие им тавады шли на любые уловки, подлоги и провокации. Так, князь Михаил Эристав, о котором генерал Ртищев писал как о верноподданном императора, и гру­зинские дворяне - Бокрудт, Хуцес, Глаха Пицхелаури прилагали немало усилий, чтобы поднять крестьянское движение в Южной Осетии, тем самым они надеялись сорвать исполнение решения Александра I, принятого императором по Южной Осетии. Прово­кация тавадам удалась, глава Верховного правительства Грузии генерал Ахвердов в ноябре 1814 года, в разгар обсуждения дела князей Эристави, доносил фельдмаршалу Гудовичу, бывшему командующему на Кавказе, о крестьянских выступлениях в Юж­ной Осетии, направленных якобы против России. Фельдмаршал откликнулся моментально, он просил генерала Ахвердова обра­титься к восставшим, среди которых были не только осетины, но и грузины и армяне, проживавшие в Южной Осетии, и от его имени потребовать от них «разойтись» и «для личных объясне­ний» прислать к нему, Гудовичу, осетинских старшин; несмотря на сложности, отношение к фельдмаршалу Гудовичу не было враждебным в Южной Осетии. Поручение Гудовича правитель Грузии передал для исполнения ананурскому исправнику, т.е. начальнику уездной полиции. Исправник увидел в осетинском селении Алхангори около двух тысяч повстанцев, расставивших на границе «караулы для недопущения» в Ксанское ущелье князей Эристовых. При встрече с ананурским исправником участни­ки восстания «объявили», «что против правительства они не де­лают никаких противностей, кроме Эриставым». Несмотря на это заявление, правитель Грузии генерал Ахвердов в своем ра­порте Гудовичу не скупился на различного рода обвинения, в том числе в якобы антироссийском выступлении осетин, и просил фельдмаршала о введении в Южную Осетию российских войск, чтобы «силою оружия привести их (осетин - М. Б.) в покорность». Но фельдмаршал отказал генералу Ахвердову в вооруженном отряде, объяснив, что в этом нет смысла. Тем не менее управи­телю Грузии удалось собственными силами подавить в Южной Осетии восстание, направленное против князей Эристави. Гене­рал Ахвердов требовал также от российских властей строгих на­казаний в отношении 22 осетин, которых он обвинял как «зачин­щиков» восстания. Но Ахвердову было отказано и в этом, пос­кольку российская администрация знала, что главным фигуран­том, остававшимся в тени и инициировавшим восстание, был князь Михаил Эристав. Стоит отметить, что грузинские дворяне Бокрудт, Хуцес и Глаха Пицхелаури, принадлежащие к азнаурской партии, также участвовали в восстании осетин, однако прес­ледовали свои собственные цели, вынашиваемые ими в отноше­нии Южной Осетии.<br /><br />Дело князей Эристави в связи с распоряжением императора о лишении их феодальных прав в Южной Осетии, однако, имело продолжение. Оно развивалось по традиционной грузинской схеме, с которой ни Петербург, ни император не в состоянии бы­ли справиться. В начале 1816 года Комитет министров вновь вернулся к вопросу о Южной Осетии и владениях в ней князей Эристави. На заседании Комитета с докладом выступил А.А. Арак­чеев, к этому времени ставший фактическим руководителем государства. Было ясно, что привлечение столь высокого чи­новника, каким был Аракчеев, к специальному докладу по Юж­ной Осетии продиктовано тактическими соображениями, приз­ванными дистанцировать императора, как «запутавшегося» в югоосетинской проблеме, от упорного сопротивления, которое оказывали его решениям главнокомандующий на Кавказе и гру­зинская знать. Суть доклада Аракчеева сводилась к предложе­нию, состоявшему из двух пунктов: а) приказать генералу Рти­щеву приостановить передачу имений князей Эристави в Южной Осетии в собственность государства; б) поручить главнокоман­дующему на Кавказе поставить вопрос о феодальных правах князей Эристави, а также миссионерской деятельности осетинс­кой духовной Комиссии в Южной Осетии на обсуждение общего собрания Синодальной Конторы и Верховного грузинского пра­вительства. Таким образом, всю проблему Южной Осетии замы­кали на генерале Ртищеве, из чего становилось понятно, в каком русле должны были развиваться события. Но этим не ограничи­вался замысел Аракчеева. Спасая престиж императора, он в за­пасе имел в виду еще и отставку главнокомандующего на Кавка­зе, однако лишь после того, когда последний сыграет свою роль по свертыванию вопроса о Южной Осетии. Ловко продуманная схема выхода из положения позволила Аракчееву отвести удары не только от Александра I, но и от Комитета министров, ранее настаивавшего на выполнении распоряжения императора. За­метно было и другое - не все министры смогли до конца усвоить «подтексты» доклада Аракчеева, поскольку многое им было не­известно, например, об отставке Ртищева и новой кандидатуре главнокомандующего, которому, по замыслу Аракчеева, предс­тояло пересмотреть всю политику России на Кавказе. К числу тех, для кого всемогущий Аракчеев остался «непрочитанным», относился и обер-прокурор Синода Голицын. Он продолжал отстаивать прежнее решение своего друга - императора, пытаясь обосновать свою позицию простыми и всем понятными аргументами. В частности, он напомнил, что императорский реск­рипт по поводу лишения князей Эристави феодальных прав стал известен на Кавказе, в связи с чем осетины даже «принесли бла­годарность за дарованную свободу», и задал вопрос - «какие причины найти можно, чтобы объявить им (осетинам - М. Б.) те­перь, что они должны быть в подданстве князей Эристави». Князь Голицын, хорошо знавший проблему, приводил и другой важный аргумент, подтверждавший разумность ранее принятого решения по поводу лишения князей Эристави феодальных прав в Южной Осетии. В частности, он напоминал о том, что после им­ператорского указа, согласно которому в свое время Эристави были предоставлены в Южной Осетии владения, то есть после того, как осетины оказались в «подданстве» князей, «они (осети­ны - М.Б.) бунтовали» и выступали не только против Эристави, но и российских властей. Голицын сослался также на то, как неп­росто было подавить тогда оружием массовый бунт в Южной Осетии. Он уверял Аракчеева и Комитет министров, что отмена последнего распоряжения императора и новое возвращение князьям Эристави феодальных прав в Южной Осетии подорвет среди «горских народов» «доверие к российскому правитель­ству». У князя Голицына были два конкретных предложения для Комитета министров: а) вернуться к вопросу о размере денеж­ного вознаграждения князьям Эристави за лишение их феодаль­ных прав; б) царский рескрипт по поводу лишения феодального присутствия Эристави в Южной Осетии привести в исполнение. Однако князь Голицын, вносивший наиболее разумные предло­жения, остался в одиночестве. Комитет министров, фактически находившийся под эгидой Аракчеева, не согласился с доводами Голицына и принял решение, предписывавшее генералу Ртище­ву приостановить «отобрание в казну имения князей Эристави» в Южной Осетии. Вскоре генерал Ртищев был отстранен от должности главнокомандующего, и, как и предполагалось, на его мес­то по рекомендации Аракчеева получил назначение А.П. Ермо­лов, еще в 1796 году в составе отряда В. Зубова участвовавший в освобождении Грузии от нашествия Ага-Мухаммед-хана. Поки­дая Тифлис, Ртищев направил Александру I рапорт; он сообщал императору о том, какой голодающей и разоренной он застал Грузию, заняв пост главнокомандующего края, и описывал, в ка­ком «цветущем состоянии» ее оставляет. А. Берже резко возра­жал Ртищеву, считая, что Грузия, пережившая со времен Ага-Мухаммед-хана тяжелое разорение, перенесла страшный голод и несколько вспышек холеры и чумы. Именно в этом состоянии и оставлял генерал Ртищев Грузию. Единственным достижением, которое этот генерал имел, являлась организация «кормления» грузинской знати за счет войскового довольствия, поступавшего в Тифлис для 28-тысячной русской армии, занятой ведением войны с Турцией и Персией.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/01/a.p._ermolov_politika_v_gruzii_i_juzhnojj_osetii.html Новый главнокомандующий с воодушевлением принял ко­мандование на Кавказе; никакая должность не отвечала столь амбициозным запросам и самому характеру Ермолова, как служба в крае, полном экзотики, батальных сюжетов и поводов для славы. Назначение Ермолова главнокомандующим на Кавка­зе состоялось еще в начале 1816 года, однако исполнение этой должности фактически откладывалось до следующего года, пос­кольку состоялось еще одно его назначение - чрезвычайным и полномочным послом в Персию «для устройства... пограничных дел и решения других... вопросов». Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Wed, 01 Aug 2007 11:34:54 +0400 Новый главнокомандующий с воодушевлением принял ко­мандование на Кавказе; никакая должность не отвечала столь амбициозным запросам и самому характеру Ермолова, как служба в крае, полном экзотики, батальных сюжетов и поводов для славы. Назначение Ермолова главнокомандующим на Кавка­зе состоялось еще в начале 1816 года, однако исполнение этой должности фактически откладывалось до следующего года, пос­кольку состоялось еще одно его назначение - чрезвычайным и полномочным послом в Персию «для устройства... пограничных дел и решения других... вопросов». При этом Ермолову предпи­сывалось в первый год «всецело отдаться» второй должности, что касается первой, то он был обязан ограничиться ознакомле­нием с краем. На время до возвращения Ермолова из Персии исполнение обязанностей главнокомандующего возлагалось на генерала А.П. Кутузова. Несмотря на такую «схему» деятельнос­ти генерала Ермолова, спущенную ему из Канцелярии Александ­ра I, уже 9 мая 1816 года Аракчеев вручил своему выдвиженцу все бумаги, связанные с делом князей Эристави. В них содержа­лись две копии с решениями Комитета министров о князьях Эристави и об учреждении Осетинской духовной комиссии, призванной заниматься в Южной Осетии миссионерской дея­тельностью. Судя по всему, Аракчеев рассчитывал, что генерал Ермолов, как только прибудет в Тифлис, займется делом князей Эристовых, поскольку не исключено было, что последние вновь спровоцируют антироссийские выступления крестьян. Но глав­нокомандующий успел лишь ознакомить Верховное правитель­ство Грузии и членов Синодальной конторы в Тифлисе с решени­ями Комитета министров и сообщить о намерении обсудить на общем собрании грузинских властей эти решения. Вскоре гене­рал Ермолов был вынужден выехать в Тегеран и к вопросам, свя­занным с феодальными владениями грузинских князей в Южной Осетии, вернулся только в середине ноября 1816 года, когда он приступил к исполнению обязанностей главнокомандующего. Можно было допустить, что такой перерыв в обсуждении слож­ных вопросов, какими были взаимоотношения грузинских кня­зей с Южной Осетией, вполне устраивал самого главнокоманду­ющего на Кавказе. Осенью 1816 года Ермолов провел в Тифлисе собрание Верховного правительства Грузии и членов Сино­дальной конторы. На нем присутствовал также архиепископ До­сифей. Понятно, что вопрос о Южной Осетии обсуждался с гру­зинской знатью, что же до осетинской стороны, то с ней не при­нято было считаться. Российские власти, избравшие местом своего пребывания Тифлис, ежедневно испытывали напористое давление со стороны феодальных сил, вовлеченных в жесткую борьбу за собственность и привилегии. Объяснялось это давле­ние не только особой агрессивностью знати, стремившейся с помощью российских властей повысить свой социальный вес, но и тяжелым экономическим положением, в котором Грузия продолжала находиться. Грузинская знать, по сути, ставила пе­ред российской администрацией вопрос о новом распределе­нии феодальных владений и всеобщем охвате грузинских и осе­тинских сел помещичьим господством. В этой непростой ситуа­ции новому главнокомандующему приходилось рассматривать вопросы о феодальных правах не только князей Эристави, но и не в меру большого отряда претендентов на статус князя или же помещика. Что касается князей Эристави, то у Ермолова еще с Петербурга была готовая позиция, сводившаяся к поддержке Аракчеева, которому он был обязан возвращением к серьезной военно-политической деятельности. Истина заключалась также в том, что ни Аракчеев, ни тем более Ермолов в решении дела князей Эристави не видели каких-либо личных выгод для себя, а в поисках политической опоры думали заполучить поддержку у грузинской знати и тем самым создать в Грузии такую же соци­альную базу для самодержавной власти, какая существовала в самой России. При этом, конечно же, не рассматривался столь сложный аспект проблемы, каким являлась принадлежность российского и грузинского феодализма к принципиально раз­ным моделям общественной организации.<br /><br />На осеннем собрании Верховного правительства Грузии и Синодальной конторы Ермолов, естественно, находил полное понимание со стороны знати, однако ему приходилось вести по­лемику с архиепископом Досифеем, настаивавшим на лишении феодальных прав в Южной Осетии не только князей Эристави, но и другой родовой группы грузинских князей Мачабели. На этом этапе обсуждения вопроса архиепископ не ссылался более на независимость Южной Осетии от грузинских князей. Основ­ным же аргументом, приводившимся Досифеем при требовании лишить князей Эристави и Мачабели феодальных прав в Южной Осетии, являлся религиозный - архиепископ утверждал, что жестокая эксплуатация и недозволенные методы насилия со стороны князей «отвращают» осетин от христианства, срывают деятельность Осетинской духовной комиссии. Развивая эту мысль, Досифей указывал на то, что восстановление прав кня­зей Эристави вызывает у осетин страх, они считают, что каждый, кто примет христианство, обязательно будет отдан феодалу. Он настаивал на том, чтобы исполнить императорский рескрипт и лишить грузинских князей владельческих прав в Южной Осетии. В связи с этим Досифей поднял также вопрос о денежном воз­награждении и требовал, чтобы его размер был увеличен до та­кой суммы, на которую бы согласились князья. Наконец, архие­пископ приводил конкретные факты насилия, которые позволя­ли себе Эристави в Южной Осетии, в частности - практику про­дажи осетин в Турцию и Персию.<br /><br />Главным адвокатом Эристави и Мачабели, защищавшим инте­ресы грузинских князей, был сам главнокомандующий. Объясняя свою позицию императору, Ермолов признавался, что он действовал вразрез решениям Комитета министров. Несмотря на это, ге­нерал Ермолов, хорошо подготовленный грузинскими властями, как «бывалый» кавказец проводил собрание в Тифлисе при фор­мальном соблюдении чисто внешней непредвзятости. Например, он, как требовал того Досифей, сначала отвел князей Эристави от участия в работе собрания, а затем пригласил их, когда архиепис­коп выдвинул вопрос о денежном для них вознаграждении; сразу же отметим, - князья наотрез отказались от какой-либо компен­сации, заявив, что, даже лишаясь владений в Южной Осетии, они готовы жертвовать «своими владениями», если того пожелает им­ператор, и ничего не потребуют взамен. Такое «бескорыстие» -свидетельство того, что князья Эристави, а вслед за ними и все другие представители знати не опасались за исход своего дела. Архиепископ Досифей видел, что он фактически остался один на том собрании, на котором лишь формально обсуждался вопрос о феодальных правах князей Эристави в Южной Осетии. Впрочем, сам архиепископ не проявлял особого беспокойства ни по поводу положения осетинского населения, подпадавшего под ни­чем не ограниченный гнет эриставских феодалов, ни даже по поводу судьбы Осетинской духовной комиссии. Со стороны До-сифея борьба против князей Эристави и Мачабели являлась продолжением столкновения азнаурской феодальной группи­ровки с тавадами за раздел Южной Осетии. На том же собра­нии, проводимом Ермоловым, Досифей, видя бесполезность приведенных им аргументов, был вынужден открыть свои под­линные социальные мотивы, которыми он руководствовался, вступая в полемику с главнокомандующим. Вначале он указал на то, что еще в 1803 году, когда император предоставлял кня­зьям Эристави владения в Южной Осетии, были забыты интере­сы других грузинских дворян, также желавших иметь владения в Южной Осетии. Генерал Ермолов отвел эту «претензию» архи­епископа, сославшись на то, что вопрос о предоставлении вла­дений не входит в компетенцию собрания. Тогда Досифей обратился к Ермолову с просьбой, чтобы он лично рассмотрел вопрос о предоставлении феодальных владений в Южной Осетии для дворян - «его родственников».<br /><br />После собрания в Тифлисе главнокомандующий представил Александру I полный отчет о ходе обсуждения дела князей Эрис­тави и принятом решении. На основании этого «Отчета» в феврале 1817 года последовало «высочайшее повеление», в котором им­ператор, дезавуировав свой августовский указ 1814 года, объя­вил; «... указа моего от 31 августа 1814 года в исполнение не при­водить... оставить по-прежнему во владение князей Эристовых на основании указа моего 5 мая 1803 года» Дело князей Эристовых, столь долго рассматривавшееся в самых высоких инстанциях, только внешне казалось частным, «эристовским». В сущности, речь шла о весьма важной проблеме взаимоотношений Петер­бурга с грузинской знатью. Как уже отмечалось, в основе глубоких, но едва видимых сторонами, расхождений просматривалось столкновение двух моделей феодализма - российского и грузин­ского. Российский феодализм, базировавшийся на феодальной собственности на основные средства производства, в первую очередь на землю, создавал барщинное хозяйство и институт крепостничества. Несмотря на бесправие крестьян, в российском феодализме государство, выступая в качестве посредника, вело к регламентации правовых и социальных отношений, складывав­шихся между феодалом и крестьянином. Само крепостное право вырастало из экономических процессов и законодательных норм государства и не было лишено правовой регламентации. Прин­ципиально иная система феодализма складывалась в Грузии, в особенности в восточной ее части. Став в 1519 году одной из провинций Ирана, Грузия оказалась в жесткой системе восточ­ного феодализма. Особенностью «сефевидского» феодализма являлось формирование его подзнаменем агрессивных идеоло­гических установок шиизма и создание в нем в качестве преоб­ладающей формы государственной земельной собственности -дивани и шахских хассе. При такой форме собственности проис­ходила раздача служилым людям земли в виде персонального и пожизненного титула, но не наследственного, и без администра­тивного иммунитета. В сущности, Грузия и грузинская земля, подпавшие под господство персидского шаха, представляли со­бой собственность Сефевидов, и в этих условиях грузинские ца­ри, как служащие Персии, получали землю от шаха в качестве ти­тула. Уже отмечалось, Ираклий II пытался освободиться от по­добной зависимости и, оставаясь в рамках «сефевидского» феодализма, стремился централизовать земельную собственность и таким способом обрести административный иммунитет. Тем самым Ираклий II замахнулся на основы Иранской государствен­ности, что и стало главной причиной, по которой Ага-Мухаммед-хан в 1795 году устроил резню в Грузии.<br /><br />Можно быть уверенным, что в Петербурге не совсем понима­ли причину отказа князей Эристави от очевидно выгодной сдел­ки, при которой предлагаемая денежная компенсация за имения в Южной Осетии намного превосходила доходы от крестьянских повинностей. На самом деле такая компенсация означала для князей переход в крайне непривычное, нетрадиционное соци­альное положение, лишение их «титулованности» в сугубо пер­сидском ее значении, введение для грузинской знати незнако­мых ей принципов в отношениях с государством, правомочным, как ей казалось, наделять феодальным правом владения землей.<br /><br />Аракчеев в Петербурге, а Ермолов на Кавказе не подозрева­ли, что, отменяя указ Александра I о лишении князей Эристави феодальных владений в Южной Осетии, они вместе с грузинской знатью отказываются от российских форм феодализма и приня­лись утверждать в Грузии привычную ей феодальную систему владения землей и вытекавшую из нее систему господства и подчинения.<br /><br />Как уже указывалось, на особенностях персидского феода­лизма основывался шахский деспотизм. Однако особая форма феодальной собственности, на которой покоился шахский дес­потизм, не являлась единственным элементом в завершенном деспотическом режиме Персии, в том числе Грузии, принадле­жащей шаху. Известно, что любая форма деспотизма, помимо соответствующих ей отношений к собственности, как правило, имеет жесткие политико-идеологические установки, со време­нем приобретающие характер жизненного уклада, перерастаю­щего в устойчивую традицию. Важнейшей составляющей пер­сидского деспотизма являлась религиозно-социальная систе­ма «шах-хассе», насаждавшаяся с XVI века в Грузии; поясним, термин «хассе» (в единственном числе произносится как ал-хас-са) означает «избранные», «знать», «элита». Получая от шаха землю, соответствующий титул и «подданных» крестьян, человек попадал в ранг хассе, который отныне возвышал его неким осо­бым происхождением и социальным положением над «ал-амма», т.е. над «толпой», «простым людом». Четко разделив общество на «шах-хассе» - избранных шахом и на «ал-аввами» (в един­ственном числе - ал-амма), шах создавал не только социальную опору, но одновременно насаждал идеологию презрения к «ал-аввами»(«толпе»), из которой вырастала мизантропическая тра­диция. Устойчивость - одна из важных ее свойств. Так, если Ага-Мухаммед-хан в XVIII веке любил строить из человеческих голов шатер, который обычно венчала голова провинившегося васса­ла, то в начале 80-х гг. XX века Рохулла Хомейни, аятолла шиитов Ирана, совершивший «демократическую революцию» в стране, на тегеранском кладбище воздвиг фонтан, работавший, - по свидетельству немецкого журналиста, - «на человеческой кро­ви». Процветание мизантропии происходило главным образом в сословных отношениях, провоцировавших социальные противо­речия и политическую борьбу. Несмотря на то, что Грузия (ее восточные провинции) была Сефевидами разделена на два со­циальных слоя - «шах-хассе» и «ал-аввами», однако, оставаясь страной иной религиозной системы, она периодически подвер­галась геноциду. Самыми тяжелыми из них были геноцид начала XVII века, устроенный шахом Аббасом, и 1795 года при Каджарском Ага-Мухаммед-хане. Изощренные методы геноцида, предп­ринимавшиеся в отношении сателлитов Персидского государ­ства, широко использовались также во внутриполитической борьбе, которая традиционно носила напряженный характер; антифеодальное народное восстание в XVI веке в Гиляне, тогда же восстание ремесленников в Тебризе положили начало череде социальных потрясений, происходивших на протяжении всей истории Ирана. В этих условиях вплоть до новейшей истории были живучи при шахском дворе изощренные пытки, применяв­шиеся в Персии в отношении представителей противостоящих режиму политических сил; в начале 50-х гг. XX века обошли весь мир фотографии, запечатлевшие, как специально надрессиро­ванные медведи насиловали женщин в присутствии их аресто­ванных мужей. Столь стабильная мизантропическая традиция насаждалась веками не только в самой Персии, но и с еще боль­шим ожесточением в странах-сателлитах. Исключением не явля­лась и Грузия, где, как и внутри Персии, носителями этой тради­ции являлись цари и тавады, относившиеся к разряду «ал-хаввасс». Участие последних в геноциде собственного народа в 1795 году, устраиваемые ими засады и захват беглых простых грузин, пытавшихся спастись от нависшей опасности, свиде­тельствовали о степени внедрения в тавадскую среду мизантро­пической идеологии. Сделать засаду и ограбить крестьянина, иногда ничего не имевшего при себе, кроме ветхой одежды, как то происходило в Грузии в 1795 году, было в правилах «высшей» грузинской знати. Подобное занятие было особенно распрост­ранено в Южной Осетии, где произвол чинили главным образом князья Эристави и Мачабели.<br /><br />Начальник карательного отряда капитан Титов, известный сво­ими жестокими экспедициями в Южную Осетию, немало был изумлен разбойными нападениями грузинского князя Теймураза Мачабелова. В 1811 году он подал на имя полковника Котляровского рапорт, в котором сообщал, как Теймураз Мачабелов «пой­мал» «на дороге идущего из Цхинвала» «осетина Иотта Козаева», «отобрал у него бурку - 1, саблю - 1, шаровары - 1, мотыги - 2, кушаки - 1, соли - 2 фунта, еще требовал от него 4-х быков, бара­нов и ружье». Иотта Козаев жаловался, что он князю Мачабелову ничего не должен, но «он грабит всегда нас, уже и не одного на до­роге ловит и держит под караулом до тех пор, пока быка или бара­на приведут без всякой причины». Установив действительно рас­пространенность этой практики, которой занимался грузинский князь, капитан Титов потребовал, чтобы к нему явился Теймураз Мачабелов, на что последний ответил - «... я сего знать не хочу», т.е. в сугубо княжеско-фанаберийском стиле.<br /><br />Однако вернемся к событиям, происходившим в Грузии и Южной Осетии, в их хронологическом развитии. Узнав о том, что решается положительно вопрос о феодальных правах грузинских князей в Южной Осетии, тут же усилили свой гнет и про­извол Мачабели. Весной 1817 года житель осетинского села Хурвалети Теодор Тавгазов жаловался генералу Ермолову на то, как 16 лет батрачил его отец, затем как он и его три брата, «казенные крестьяне, христиане», были преследуемы «поселившимся поб­лизости» Койхосро Палавандашвили, пытавшимся их отца «сделать своим крепостным». Сбежав от него, семья поселилась «в Присах», но здесь ожидали их еще большие неприятности. Два брата из княжеского рода Мачабели - Михаил и знакомый нам Теймураз «бросили жребий», по которому поделили между со­бой братьев Тавгазовых. Свое положение у князей Теодор Тавга­зов выразил в безысходном вопле - «мучают нас». Он сообщал главнокомандующему, что у Теймураза Мачабели остановились «четыре ахалцихских турка» и князь, похитив четырех его родст­венников, продал их заезжим купцам. По свидетельству кресть­янина Тавгазова, Мачабели «принуждал» 12 членов его семьи принять магометанство, чтобы легче было их продать в Персию или Турцию. Расследование этих фактов грузинский губернатор К.Ф. Сталь поручил майору Титову, горийскому окружному на­чальнику. Оно выявило, что Мачабеловы - Теймураз, Михаил и Григорий, создавшие отряд из местных жителей, куда входил так­же Теодор Тавгазов - автор жалобы, занимались захватом людей и их продажей не только за границу, но и в пределах самой Грузии. Горийский начальник считал, что Мачабели «за сделанный посту­пок должны быть судимы», и дело князей передал в Горийский суд. Однако с приходом на Кавказ Ермолова существовало нег­ласное правило, согласно которому представители тавадов обла­дали иммунитетом и не подлежали судебному разбирательству.<br /><br />По более жесткому и болезненному сценарию развивались события, связанные с возвращением князей Эристави в статус «полноправных» владельцев. Было очевидно, что новое объявле­ние феодальных прав Эристовых будет встречено со стороны Южной Осетии с явным недовольством крестьян. Ясно было и другое - окрыленные поддержкой российских властей, Эристовы будут намерены сразу же подавить сопротивление осетинского населения и заявить о новых своих притязаниях. После весенне­го собрания в Тифлисе князья Эристави перед Ермоловым ста­вили вопрос о карательной экспедиции, чтобы с нее начать бо­лее основательное феодальное освоение Южной Осетии. Глав­нокомандующий, однако, не находил повода, по которому рос­сийские войска предприняли бы карательные меры. Обвинения осетин в воровстве, разбоях и похищении скота без указания конкретных фактов и виновных, занимавшихся подобным про­мыслом, были неубедительны, и просьбы об экспедиции не на­ходили поддержки. Наконец случай представился. Крестьяне Южной Осетии, не признавая за грузинскими князьями прав, от­казывались нести повинности. Особое сопротивление проявля­ли жители местности Магландвалети, расположенной у главного Кавказского хребта. Именно в этот отдаленный район Южной Осетии было решено направить карательный отряд. Его подго­товкой занимался генерал А.П. Кутузов. Возглавил отряд Георгий Эристави, удостоенный российским командованием звания ге­нерала. В составе его отряда находилась одна рота Херсонского гренадерского полка с одним легким орудием и более тысячи грузинских милиционеров из Карталинии. Поскольку Южная Осетия, не признававшая феодальное господство грузинских князей, рассматривалась как «непокорная», то в задачу отряда входило «приведение осетин в подданство». Генерал Эристави понимал это как «наказание» южных осетин с целью «усмире­ния». Отряд выступил в конце сентября 1817 года. Он прошел мирно через Южную Осетию и вступил в Джамурское ущелье. Погромы должны были начаться с Магландвалети; чтобы достичь ее, отряду предстояло пройти через перевал Кного. Но именно на этом перевале он был неожиданно настигнут бурей и снежной стихией. Отряд понес немалые жертвы, и князь Эристави с ос­татками спасшихся людей был вынужден без своего боевого сна­ряжения, оставленного на перевале, покинуть Южную Осетию. Происшедшее в Кного в Петербурге расценивали как катастро­фу, и главнокомандующему пришлось дать объяснения по пово­ду случившегося. Экспедиция, организованная по инициативе князя Эристави, своими неожиданными последствиями превра­тилась в «затею» Ермолова. Амбициозный генерал, приехавший на Кавказ за боевой славой, был немало уязвлен тем, что первое при нем военное предприятие, в сущности, ему не принадлежав­шее, обернулось громкой неудачей. Но, судя по последующим событиям, «злость» генерала Ермолова была направлена не на главного виновника катастрофы - князя Эристави, а на осетин, непокорных «своим помещикам».<br /><br />Экспедиция генерала Эристави была вызвана не только иде­ей вооруженного подчинения югоосетинских крестьян, но и с целью объявления последним непомерных повинностей. Не в меньшей степени, чем непокорность осетин, князей Эристави беспокоила открывшаяся после весеннего собрания, проведен­ного Ермоловым в Тифлисе, борьба других претендентов на Юж­ную Осетию, за ее земли и крестьян. Наряду с азнаурской фео­дальной группировкой, продолжавшей добиваться феодальных владений, к этой кампании подключилась грузинская царевна Анастасия. Последняя с полным знанием «истории вопроса», связанного с правами владения землей и крестьянами в Южной Осетии, так же, как и архиепископ Досифей, подвергала сомне­нию законность прав князей Эристави над осетинскими селами. Вдова коллежского советника князя Реваза Эристави - царевна обратилась к Ермолову с просьбой вернуть ей осетинских крестьян, в свое время отнятых Ираклием II у князей Эристави. Она приводила справку, подтверждавшую, что «около 41 года» «принадлежавшие князьям Эристовым» владения «грузинским царем Ираклием были отобраны все без изъятия», и всего 14 лет прошло с тех пор, как российский император наделил их в Южной Осетии княжескими владениями. Царевна Анастасия требовала объяснения, «на каком основании возвращено имение князьям Эристовым, отобранное грузинским царем». Обращение царев­ны было весной 1819 года, однако видно, что вопросы об Эристовых и их владениях ею ставились и ранее. Новое ходатайство Анастасии не могло не вызвать среди князей Эристовых обосно­ванной тревоги. Оно одновременно стало поводом для повтор­ной попытки «покорения» Южной Осетии, чтобы «записать» себе в заслугу «приведение осетин в подданство» России; стоит ска­зать, с 1774 года Южная Осетия, как и другие части Осетии, рас­сматривала себя в составе России.<br /><br />Не менее важной причиной, побуждавшей князей Эристовых ходатайствовать о новой карательной экспедиции в Южную Осе­тию, являлась активизировавшаяся деятельность грузинского ду­ховенства среди южных осетин. Стремление архиепископа Досифея к лишению грузинских князей феодальных прав в Южной Осе­тии и установлению в ней своего собственного господства полу­чило широкую поддержку среди грузинского духовенства. Дело здесь дошло до резких заявлений генерала Ермолова, запрещав­ших духовным лицам вмешиваться в светские дела. Однако конт­ролировать священников, работавших с населением, было доста­точно сложно. По свидетельству самого Ермолова, «духовная Осетинская комиссия, имевшая влияние на осетин... вмешивает­ся в дела до правительства относящиеся, входит в недолжное разбирательство и удаляет не токмо местное начальство от завладения осетинами, но лишает права даже самих помещиков на владение ими... и что князья, дворяне... сами слышали внушения... к осетинам, что принявшие святое крещение из осетин никому более не принадлежат, как только казне, и ни один уже бывший до сего их помещик не вправе взыскивать с таковых какую-либо по­винность». Подобная деятельность духовной комиссии столь нака­лила обстановку в Южной Осетии, что приехавший сюда Горийский окружной начальник был бойкотирован местным населением; ок­ружному начальнику было заявлено, «что не знают его», «а знают одного только архимандрита, которому и будут повиноваться».<br /><br />Подобные заявления южных осетин послужили «основанием» для организации против них карательных мер. Однако админист­рация Ермолова не решалась идти на противостояние с духовен­ством и, объясняя необходимость военной экспедиции против осетин, умалчивала об истинных мотивах карательных мер. Глав­ным инициатором похода в Южную Осетию на этот раз был сам Горийский окружной начальник Титов. Выдворенный из Южной Осетии, он стал сближаться с грузинскими князьями и, сотрудни­чая с ними, активно взялся за покорение осетин. Он прибег к обычной форме обвинений - «непокорности», «грабежах» осетин, о чем доносил в Тифлис. Управляющий гражданской частью в Гру­зии генерал И.А. Вельяминов согласился на отправку в Южную Осетию одной роты солдат. Не вполне разделявший решение о карательных мерах против осетин генерал Р.И. Ховен, исполняв­ший обязанности грузинского губернатора, требовал от окружно­го начальника Титова, чтобы он привлек осетинских старшин к «ук­рощению неспокойных людей». Однако Горийский начальник, яв­но подогреваемый грузинскими князьями, настаивал на каратель­ных мерах. Генерал еще раз подтвердил свое распоряжение о предоставлении Титову воинской команды. Губернатор дал свое согласие, но просил применить военную силу лишь «в необходи­мых случаях». Переписка по поводу карательной экспедиции за­няла более полугода и свидетельствовала о том, что для борьбы с «воровством» и «грабежами», о которых писал окружной началь­ник, не так уж необходима была вооруженная экспедиция.<br /><br />В середине января 1820 года Титов с командой, состоявшей из 100 человек, совершил экспедицию по Южной Осетии. Пожа­луй, впервые он применил к осетинам, считавшим себя свобод­ными, российские меры наказания - одиннадцать из них избил шпицрутенами, многих подверг арестам. Вскоре отряд Титова встретил вооруженное сопротивление, и он, опасаясь разгрома, поспешил отступить в Гори. По мысли окружного начальника, в январе он не имел достаточных сил, чтобы решить задачи, стояв­шие перед экспедицией. Поэтому Титов думал пополнить свой отряд и вновь направиться в Южную Осетию. Завязалась новая переписка между окружным начальником и командованием в Тиф­лисе по поводу повторной карательной экспедиции. Было очевид­но, что на этот раз Титов будет не одинок, с ним готовы были идти отряды грузинских князей с намерением подвергнуть Южную Осе­тию разбойному грабежу. Осень считалась самым подходящим временем для подобной экспедиции. В это время года в осетинс­ких селах заготавливалось продовольствие на зимнее время, скот набирал вес, и на Кавказе начинался «сезон» вооруженных набе­гов. В них участвовали все, кто располагал воинской силой. Под предлогом «усмирения» горцев или же для «приведения к присяге» к вооруженным нападениям на мирных жителей подключалось главным образом среднее звено российского офицерства. Естест­венно, на подобный поход, называвшийся карательной экспедици­ей, разрешение необходимо было получить от командования в Тифлисе.<br /><br />Горийский окружной начальник Титов просил на начало нояб­ря 1820 года воинские силы для вооруженной экспедиции в Юж­ную Осетию. Но грузинский губернатор генерал Ховен, не сомневавшийся в истинных целях Титова, со ссылкой на Ермолова не дал своего согласия, чтобы «отправиться в Осетию для нака­зания осетин». Тогда к главнокомандующему стали обращаться грузинские князья. Жалуясь на то, что осетинские села не платят им повинности, и у крестьян образовались большие долги, они требовали карательных мер и просили разрешения на экспеди­цию в Южную Осетию.<br /><br />Настойчивость князей и помещиков, на самом же деле титу­лованных насильников, возымела действие. Главнокомандую­щий мог отказать окружному начальнику, но не князьям, которым в российской политике отводилось слишком важное место. В официальных донесениях, исходивших от самого Титова, в фев­рале 1821 года во главе роты Херсонского гренадерского полка, в которую входило 200 военных, окружной начальник «прошел» по ущельям Меджудскому, Патрийскому и Мало-Лиахвскому: отобрал у жителей Южной Осетии имущество и скот на сумму в 4000 рублей серебром, ячменя 1600 пудов; «арестовал много крестьян», «чтобы поселить в народах осетинских на будущее время более страха». Отчет Титова о его вооруженном марше по Южной Осетии был вполне «выдержан» в формате, в котором разрешались обычные, так называемые «средние» карательные экспедиции. В отчете он подчеркивал, что все, что изъял у крестьян, предназначается для «удовлетворения» нужд жителей Горийского округа. Среди «трофеев», которыми хвалился Титов, было «много крестьян», их он предлагал распределить по рос­сийским полкам. Титов не указывал количество арестованных, очевидно, столь внушительное, что генерал Вельяминов считал невозможным их размещение в частях командования. Подобный тон отчета у окружного начальника имел особый смысл - им он прикрывал главные сведения об экспедиции и пытался обосно­вать необходимость продолжения карательных мер в Южной Осетии. Титов просил генерала Вельяминова дать ему разреше­ние направить вооруженный отряд также в другие ущелья Юж­ной Осетии - Чривское, Чесельтское и по Большой Лиахве. Полу­чив одобрение, он поспешил к Большой Лиахве, однако на этот раз его отряды встретили упорное сопротивление со стороны местного населения, выставившего войско численностью 1500 человек. Судя по упорным боям, происходившим за села на Большой Лиахве, отряд Титова состоял не из 200 солдат, как пи­сал он в отчете, а более чем из тысячи человек. Позже стало яс­но, что наряду с небольшим русским отрядом в Южной Осетии действовали грузинские войска, участие которых тщательно скрывалось. Духовные лица Бакрадзе и Церадзе подтверждали, что нападение соединенными силами российско-грузинских войск на Южную Осетию являлось настоящим «нашествием» и сопровождалось разрушением или же сожжением населенных пунктов, а там, где войска не успевали сделать это, они занима­лись расхищением имущества. Митрополит Феофилакт доносил обер-прокурору Голицыну, а последний писал генералу Велья­минову о многочислеиных жертвах, разрушениях и 21 расхищен­ном населенном пункте. Экзарх Грузии, в свою очередь, офици­ально сделал запрос на имя генерала Ховена - «какими поступ­ками новокрещенные осетины навлекли на себя столь жестокое наказание?» Такой вопрос был тем более уместен, что еще го­дом раньше (в июне 1820 года) осетины Южной Осетии обрати­лись через митрополита Феофилакта с просьбой «чтобы опреде­лить чиновников для производства между ними суда и распра­вы». Тогда же они ставили вопрос, «чтобы желающим из них поз­волено было селиться на землях казенных по Карталинии и дру­гих местах»; стремление переселиться на казенные земли объяснялось желанием остаться независимыми от грузинских феода­лов. Обращение самих осетин к российским властям об учрежде­нии судопроизводства, других административных учреждений и относительно поселения на государственной земле свидетель­ствовало о том, что население Южной Осетии осознает себя под­данными России и не нуждается в «покорении» и «приведении в подданство». По оценке обер-прокурора Голицына, после «наше­ствия» российских и грузинских войск в Южную Осетию жители ее «находились» «в жалком положении, скорбят и ропщут». В пере­писке между князем Голицыным и генералом Вельяминовым хо­рошо прослеживается тщательное сокрытие со стороны командо­вания участия в разорительной для южных осетин экспедиции грузинских князей Эристави. Это было важно, поскольку офици­альное разрешение участвовать в карательных мерах было дано Титову с привлечением всего 200 солдат. Генерал Вельяминов утверждал, что осетин, участвовавших в сопротивлении отряду Титова, было «несколько тысяч». Генерал-лейтенант И.А. Велья­минов относился к образованным и к честным офицерам. Его от­личали прямота характера и стремление к разумным и взвешен­ным решениям. Оправдывая действия Титова в Южной Осетии и вслед за ним идя на ложь, он напоминал «заложника», оказавше­гося в непростой ситуации. Сложность указанной ситуации зак­лючалась в том, что последствиями второго этапа экспедиции Титова, разрешенного Вельяминовым, были варварские разру­шения и расхищение имущества жителей. Такое было бы не под силу одной роте солдат, против которых действовало «несколько тысяч» осетин. Обер-прокурор Синода Голицын, которому давал объяснения генерал Вельяминов, как отмечалось, был близким другом Александра I и ему приходилось заботиться не только о себе, но и о главнокомандующем Ермолове, не до конца еще прижившемся на Кавказе; с ним, с Ермоловым, была своя собственная сложность. Разделив позицию Аракчеева в вопросе о грузинских князьях Эристави, участвовавших вместе с Тито­вым в разгроме Южной Осетии, Ермолов невольно становился в «оппозицию» к Голицыну, противнику возвращения Эристави владений в Осетии. Что же до фактической точности всего про­исшедшего в Южной Осетии, то даже духовные лица, от рядовых священников до экзарха Грузии, доносившие о разбое каратель­ной экспедиции, были сдержаны в описании всех событий. Раз­бой здесь сопровождался не только убийствами, арестами лю­дей, но и с насилием над женщинами. Генерал Вельяминов обещал князю Голицыну наказать Титова, но, естественно, этого не произошло. О масштабности карательных мер, предпри­нятых российско-грузинскими войсками, можно было судить по политической реакции, вызвавшей события весны 1821 года во всей Осетии. Не только представители российских властей, но даже духовные лица не допускались в осетинские села. Осе­тины как на юге, так и на севере отказывались от христианства, «позволявшего» насильникам убивать невинных людей. По поводу требования владикавказского коменданта принять осе­тин в «российское подданство», из которого они вышли после экспедиции Титова, генерал Дельпоццо объяснял, что осетины требуют «письменных» гарантий в том, что их не будут более привлекать к принятию христианства. Но самой сложной проб­лемой для командования являлась происходившая в Осетии подготовка к антироссийскому вооруженному восстанию. Гене­рал Вельяминов, оправдывая «меры наказания» и Титова, в своем обращении к «осетинским племенам» призывал населе­ние, не «опасаться подобной же участи» и заверял, что «рос­сийские войска не войдут более в жилище» осетин. Он также обещал «защиту и покровительство правительства» всем, кто будет выполнять требования властей. В обращении генерала, обещавшего наказать Титова, не было даже намека на сочув­ствие населению разоренных и сожженных сел.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/01/razbojjnyjj_feodalizm._razbojjnoe_dvorjanstvo.html Грузинская историография, естественно, отмечает, что на­чиная с 1519 года, т.е. с захвата Персией большей части гру­зинской территории, а также ряда других районов Закавказья, здесь устанавливались восточные формы феодализма. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Wed, 01 Aug 2007 11:35:38 +0400 Грузинская историография, естественно, отмечает, что на­чиная с 1519 года, т.е. с захвата Персией большей части гру­зинской территории, а также ряда других районов Закавказья, здесь устанавливались восточные формы феодализма. Однако утверждается, будто перестройка «традиционного феодализ­ма» и процесс возобладания «персидской» социальной модели захватил только Армению и Азербайджан, но стороной обошел Грузию, в которой, якобы, как и раньше, владельцем земли ос­тавался грузинский феодал. Вместе с тем признается, что в XVI веке, в результате персидской агрессии, угона в плен больших масс населения из Грузии и разрушения хозяйственной жизни происходит ломка «национального» феодализма, основанного на частновладельческой собственности на землю, и установ­ление новой формы феодального землевладения, рассматриваемой как «господство сатавадо». Последнее сопоставляется с «сеньорией», но с «европейской», хотя у грузинского феодализ­ма, никак не соприкасавшегося с Западной Европой, а испыты­вавшего постоянное давление со стороны «феодализма-окку­панта», были принципиально иные политические предпосылки. Сатавадо, как новая персидская форма феодальной структуры, уместно отнести к «сеньории», но с указанием на очень важную особенность- «сеньория» без домена. Однако не исключено бы­ло, что в ряде отдаленных горных и малодоступных районов собственно Грузии сохранялись традиционные формы социаль­ных отношений, отдельные из которых относились к «самтавро», т.е. сеньории с доменом.<br /><br />В грузинском феодализме наряду с сатавадо существовало так называемое «сацициано», очевидно более раннее, чем сата­вадо персидской модели, но также скорее всего «импортное» и весьма близкое к персидскому феодализму. Его проникновение, похоже, относится к 80-м годам XV века, когда участились втор­жения на территорию Грузии туркменских племен; с приходом династии Сефевидов к власти, как известно, часть Туркмении отходит к Персии, и в ней, как и в Грузии, взяли верх деспоти­ческие формы феодализма. Стоит отметить два очень важных историографических факта: 1) какие бы формы феодальной соб­ственности ни рассматривались, грузинские историки, как пра­вило, закрывают глаза на персидское господство на значитель­ной части территории Грузии и оценивают их вне зависимости от этого господства; 2) после 50-х гг. XX века грузинская историог­рафия, отказавшаяся от обычного права, как от регламентирую­щей феодальные отношения нормы, не предложила сколько-ни­будь четкой правовой системы, на которой бы основывались отношения между «крепостником» и «крепостным». Второй исто­риографический факт, тесно связанный с первым, так и остался в грузинской науке невыясненным. На самом деле феодальные институты, как и феодальная собственность, созданные в соот­ветствии с деспотической организацией власти, подчинялись, прежде всего, отлаженной государственной машине, широко применявшей насилие. Собственно, деспотическое насилие, как главная основа в отношениях между сатавадо и крестьянином, сложившихся после XVI века, в полной мере отразилось в своде законов царя Вахтанга VI, изданных им в начале XVIII века. При­ведем некоторые из них: «Крестьянин как сам, так и то, что есть у него, принадлежит его господину»; «Помещик имеет право продавать и отчуждать всяким иным способом своего крестья­нина»; «Движимое и недвижимое имение крестьянина находится в полном распоряжении помещика»: «По смерти крестьянина, не оставившего сыновей, если он был куплен, все имущество его принадлежит помещику»; «Если бы господин и подлинно казнил или изувечил своего крестьянина, то сей последний и наследни­ки его не вправе требовать от него удовлетворения»; «За побой господина крестьянин повинен лишиться руки или заплатить господину цену оной, а за личное ругательство в ярости лишить­ся языка или заплатить цену оного». Вахтанг VI, составитель сво­да законов, не относился к «царям-тиранам», напротив, его справедливо было бы отнести к «царям-просветителям». Не иск­лючено, что в его записи сложившиеся в Грузии «феодально-правовые» отношения могли приобрести некий «либеральный» вид. Так, прогрессивный царь избегал признания права феодала совершать над подвластным разбойные экзекуции.<br /><br />В 1824 году российская администрация, желая придать грузинскому феодализму «национальные черты» и тем найти более прочную опору среди местной знати, велела перевести на русский язык свод законов Вахтанга VI с намерением ис­пользовать их на практике. Грузинская знать не скрывала сво­его восторга, ожидая, что она вновь приобретет право на не­ограниченный произвол. Но командование во главе с Ермоло­вым, «зараженным» французским либерализмом, заявило местной знати, что перевод на русский язык свода законов Вахтанга VI неудачный. И стало вводить в Грузии нечто вроде временных правил, регулировавших главным образом разме­ры крестьянских повинностей. Регламентация последних ста­новилась актуальной задачей в условиях упорной борьбы крестьянства с грузинской знатью. Само определение разме­ров и форм повинностей не принадлежало российской админи­страции: по существу, оно оставалось прерогативой самих фе­одалов. Командование Ермолова ставило лишь вопрос о том, чтобы повинности крестьян установить «раз и навсегда» «пос­редством» существующей государственной администрации. В Южной Осетии, где в 20-е гг. XIX века главными феодальными владетелями являлись грузинские князья Мачабели и Эристави, каждый феодальный род вводил свои собственные повин­ности. Ясное представление о них очень важно, поскольку оно обнаруживает не только степень феодального гнета, но и глуб­же раскрывает саму персидскую модель феодализма, в свое время установившуюся в Грузии. Владетели Мачабели на той части территории Южной Осетии, которая им была отведена российской администрацией, ввели для крестьян следующие повинности:<br /><br />«1. Каждое семейство обязано давать помещику ежегодно по 3 барана, ценою 1 рубль серебром;<br /><br />2. С каждого сакомло земли, составляющего от 15-ти до 20-ти дневных паханий, изыскивается ежегодно в пользу помещика по одной корове, ценою в 5 рублей или вместо оной 5 баранов; по­дать сия называется бегара и взыскивается с земли, хотя бы и несколько семейств жили на одном сакомло;<br /><br />3. Через год обязаны они сверх бегара дасачукаро или пода­рок, состоящий от каждого сакомло земли в одном быке ценою 10 рублей серебром;<br /><br />4. Ближайшие же осетинские селения, по джавскому ущелью проживающие, обязаны, кроме вышеописанной подати, давать помещикам ежегодно: а) в сырную неделю с каждого дыма два фунта масла или одну литру сыру, ценою 40 коп; б) в великий пост - пиво или, вместо оного, другим продуктом на 1 рубль се­ребром; в) с каждого дыма ежегодно по коды ячменя; г) один день в году делать распашку помещичьей земли при селении имеющимися в оной плугами, засеять хлеб, сажать его и, ежели нужно будет, доставить оный в дом помещика; д) заготовлять ежегодно при селениях по одной копне сена в 5 пуд и, смотря по необходимости, доставлять оное к помещику; е) для построения помещику дома доставлять лес; ж) давать помещику услугу;<br /><br />5. А с дальних осетинских селений взыскивается только по­дать скотом».<br /><br />Если вчитаться внимательно в перечень и формы крестьянс­ких повинностей, которые взимались в Южной Осетии, конкрет­но во владениях, отведенных российским правительством для грузинских князей Мачабели, то видно, что повинности склады­вались не в форме феодальной ренты, вытекавшей из феодаль­ной собственности на землю феода, а в виде вассально-ленных отношений, основанных на гипертрофии централизованной го­сударственной власти. В приведенном выше случае российская администрация на территории Южной Осетии выступала в роли «сеньории», а князья Мачабели, как и ранее, сохраняли за собой свое вассально-ленное положение. Подобные отношения «сень­ора» и вассала, как правило, не создавали что-либо заметного в экономике барщинного хозяйства, и феодальная эксплуатация концентрировалась на взимании продуктовой ренты. Пов­торим, эко-классическая модель восточного феодализма, в свое время сложившаяся в Грузии, отличается особой консерватив­ностью, растянувшей для ряда стран Востока (в том числе Ира­на) феодальное развитие на тысячелетия. Ее, как консерватив­ную модель феодальной организации общества, которую Рос­сия застала в Грузии, российские администраторы, желая найти политическую опору среди грузинской феодальной знати, пыта­лись «совместить» с российским обществом, в коем наряду с феодально-крепостническими параллельно развивались буржу­азные отношения. В то же время стоит подчеркнуть, российские власти, хотя и осторожничали, стремились придать «варварско­му» феодализму «европейский» фасад, внося в него некоторые ограничения. Генерал Ховен в рапорте Ермолову, где приводи­лись повинности югоосетинских крестьян, просил командующе­го о том, чтобы князей Мачабели «обязать подпискою» «иметь снисхождение к бедным семействам и взыскивать следующую с них подать по состоянию каждого». Формально командование в Тифлисе предоставляло крестьянам право «жаловаться окруж­ному начальнику», которому поручалось «оградить» крестьян «от непомерных взысканий и притеснений». Вводились еще два дру­гих ограничения власти владетеля: помещик не должен был «принуждать крестьян привозить хлеб и сено «в город или отда­ленные места»; «не разлучать отнюдь семейства» и в «услуги брать сирот». Эти и другие ограничения, периодически вводив­шиеся российскими администраторами в Грузии и Южной Осе­тии, должны рассматриваться лишь как свидетельство расхож­дений между русским феодализмом первой половины XIX века и грузинским феодализмом персидского образца. Формальность же российских ограничений произвола грузинских феодалов заключалась в том, что, согласно предписанию того же генерала Ховена, князьям Мачабели самим предоставлялось право «отыскивать и брать под арест неповинующихся» крестьян «или ближайших их родственников». Именно в этом праве феодала терялись любые ограничения российских администраторов, направленные на «европеизацию» грузинского феодализма. В то же время в нем получало свой простор традиционное, ничем не ограниченное насилие деспотического феодализма.<br /><br />Несколько иная картина, связанная с взиманием повинностей в Южной Осетии, создалась во владениях Эристави Ксанских. Отличие ее, однако, заключалось лишь в общих размерах повинностей, но никак не в сущностных чертах. Поземельная подать, называвшаяся «сакомло», включала в себя баранов, барашек, козлов, козляток, кур, масло, пшеницу, ячмень-т.е. продуктовую ренту. Губернский прокурор Е. Чиляев указывал на «малый до­ход» от сакомло, который якобы имел тенденцию к «уменьше­нию». Возможно, что князья Эристави скрывали размеры повин­ностей, взимавшихся реально с крестьян. Стоит учесть - феода­лы, как правило, широко пользовались методами насилия и под­вергали крестьян разорению. Но и у крестьян был свой выход из тяжелого положения: согласно обычному праву, если крестьянин продавал или просто отдавал свой участок другому, то с отчуж­денного участка уже не принято было взимать повинности. Осе­тинские крестьяне этим пользовались и уходили от выплаты по­датей. Что касается так называемых подымных сборов во время праздников (саагдгомо) и др., то их общая годовая сумма с од­ного двора составляла 3 рубля 50 копеек. Если учесть, что кня­жеский род Эристави «владел» в Южной Осетии 54 селами, в каждом из которых при среднестатистическом подсчете было около 12 дымов, то общий годовой доход князей составлял 2 418 рублей. В связи с этим нельзя было не обратить внимания на то, что в свое время вместо примерно такой суммы Александр I предлагал роду Эристави 10 тысяч рублей в виде ежегодной и пожизненной компенсации при переводе имений князей в ка­зенную собственность. Выше отмечалось, с каким ожесточени­ем Эристави добивались сохранения «своих имений», казалось, с гораздо меньшим профитом, чем императорский щедрый пан­сион. От этого слишком ясного факта, обнажавшего социальную суть грузинского феодализма, князья Мачабели и Эристави пы­тались отвести внимание официальных властей, прикрываясь «привязанностями» к «родовым ценностям». На самом деле Ма­чабели и Эристави, добиваясь материальных выгод и полити­ческих преимуществ в обществе, были ориентированы на тради­ционные представления о системе господства и подчинения. В ней, в этой системе, приоритетным являлась княжеская «воль­ность», позволявшая ничем не ограниченный произвол. Право на разбой и насилие, как важнейшее условие для генерации мизан­тропической идеологии, рассматривалось в качестве неотъем­лемой части грузинской феодальной конструкции. Жесткость этой конструкции увеличивалась вдвойне, когда речь заходила о применении насилия в отношении крестьян негрузинского про­исхождения или же соседнего народа.<br /><br />Известно, что холоп, испытавший унижение и жестокости, ес­ли ему достается власть и сила, обычно по своей беспощадности превосходит бывшего хозяина. Грузинские тавады, более трех веков являвшиеся вассалами персидского шаха, с каждым годом благодаря поддержке российских властей набирали темпы по ут­верждению в Грузии и Южной Осетии варварского феодализма; в жестокостях и изощренных методах насилия они не уступали «кызылбашам», а порой превосходили их. Выдающийся советский кавказовед Зураб Анчабадзе в силу этой особенности квалифи­цировал грузинский феодализм как «разбойный», а его носите­лей - тавадов называл «разбойным дворянством». Приведенные выше крестьянские повинности, утвержденные в 1827 году рос­сийским командованием, явно не удовлетворяли грузинских кня­зей. Но они и не поднимали ропота, поскольку хорошо понимали условный характер объявленных повинностей. Осетинские крестьяне, в 20-е гг. ХIХ века официально платившие Эристави 3 руб. 50 копеек с одного дыма в год, несколько позже будут жало­ваться, что князья в виде ежегодной подати требуют от каждого двора «3 быка, 3 барана и 9 абазов», т.е. около 50 рублей. В этих двух суммах примерно выражалась заметная разница между формально объявленными и реально взимаемыми с крестьян повинностями.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/02/ot_ermolova_k_paskevichu.html Генерал Ермолов твердо придерживался мнения, что в Закав­казье главной политической опорой России могут являться толь­ко грузинские феодалы, получавшие от официальных властей наибольшие привилегии. За долгое время нахождения в Тифли­се его достаточно прочно убедили в том, что горцы «разбойны», совершают «набеги», «убивают» и «воруют», и лишь грузинская аристократия способна представлять «кавказскую цивилиза­цию». Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Thu, 02 Aug 2007 10:52:30 +0400 Генерал Ермолов твердо придерживался мнения, что в Закав­казье главной политической опорой России могут являться толь­ко грузинские феодалы, получавшие от официальных властей наибольшие привилегии. За долгое время нахождения в Тифли­се его достаточно прочно убедили в том, что горцы «разбойны», совершают «набеги», «убивают» и «воруют», и лишь грузинская аристократия способна представлять «кавказскую цивилиза­цию». В одном из своих писем Александру I главнокомандующий объяснял, что лишение князей Эристовых владений в Южной Осетии «не может быть исполнено по видам практическим, ибо тогда прочие помещики потеряют доверие к правительству». Следуя этой политической установке, в 1826 году в условиях на­чавшейся русско-иранской войны Ермолов отдал окружным на­чальникам Тифлисской губернии распоряжение «отнюдь не вме­шиваться в хозяйственные» дела грузинских помещиков, не ре­шать за последних порядок «обложения» крестьян повинностями, признать за ними «бесспорное их владение состоящих» у них «крестьян» и «взысканий» с них подати, чтобы во всем этом гру­зинские тавады «не ограничивали бы права свои». Распоряже­ние главнокомандующего не являлось обычной защитой интере­сов социально родственного класса. Ермолов, пожалуй, одним из первых своим решением превращал Южную Осетию в раз­менную монету, с помощью которой думал оплатить политичес­кую «благонадежность» грузинских тавадов. При этом он хорошо осознавал хищнический характер грузинской знати и опасался, как бы его распоряжение не имело слишком далеко идущих пос­ледствий. Называя а нем тавадов «сумасшедшими», имея в виду их жестокости в отношении крестьян, Ермолов просил окружных своих начальников, чтобы они, объявляя грузинской знати об их неограниченных привилегиях, сумели княжескую вольность удержать «законом поставленными» пределами. Столь наивное пояснение главнокомандующего, знавшего Кавказ, напоминает старый грузинский анекдот с рассказом о том, как женщина бы­ла беременна «только наполовину». Поскольку распоряжение от­давалось при начавшейся войне с Персией, ставившей главной задачей возвращение Грузии, то не исключено, что Ермолов больше всего опасался традиционной «привязанности» грузинс­кой знати к шахскому престолу и образования в его тылу сильной тавадской оппозиции. Он знал, как вновь оживилась тавадская эмиграция во главе с грузинскими царевичами, принимавшими участие в составе персидских войск в русско-иранской войне. Конечно же, Ермолову было известно, что царевич Александр, сын Ираклия II, взялся командовать в набиравшей масштабы войне отдельным воинским соединением, состоявшим из горцев Кавказа; в одном из писем царевич Вахтанг, также являвшийся придворным шаха, называл легионеров царевича «лезгинами» и, преувеличивая их численность, указывал на цифру в 23 тысячи. Важно также заметить, что тот же царевич Вахтанг, внук имеретинского царя, в письме к князю Давиду Гуриели обращался с просьбой, чтобы последний лично встретился с эриставскими князьями, «кои расторопны и деловые», и склонил их к войне с Россией. Судя по содержанию письма, в котором затрагиваются важные события войны и где нет других персоналий, кроме Эристави, из тех, на кого бы мог рассчитывать царевич Вахтанг, возможно, ставка делалась на привлечение осетин к войне с Россией; источники того времени свидетельствуют о том, что грузинские феодалы добились с помощью российских властей разоружения грузинского крестьянства, чтобы своими неболь­шими отрядами могли справиться с частыми бунтами. При пол­ном вооружении и с заметным воинским потенциалом остава­лось осетинское население.<br /><br />Русско-иранская война, которой был занят Ермолов, серьез­но повлияла на положение в Западной Грузии. Здесь явно обост­рились русско-турецкие противоречия. Иран и Турция вели пе­реговоры о военном союзе против России. Представители гру­зинской знати, в том числе не только эмигранты, но и отдельные лица в самой Грузии, недовольные российскими властями, при­нимали активное участие как в войне с Россией, так и в полити­ческих событиях в Западной Грузии. Стоит особо отметить, что оппозиционная часть грузинской знати в очередной раз демон­стрировала свое фетишизированное пристрастие к такой «собственности», как власть. Ермолову были известны многие факты, связанные с переменами в политической ориентации, происходившие в среде грузинских тавадов. При этом, судя по переписке князей с эмигрантскими царевичами, представители оппозиционной знати, в особенности царевичи, напоминали по­литических слепцов, не способных к хотя бы пространственному соотнесению Ирана с Россией или России с Турцией, пережи­вавшей не самые лучшие времена. В 1826 году на ирано-турец­ких переговорах дело дошло до того, что, по свидетельству ца­ревича Вахтанга, грузинский царевич Константин настаивал на том, чтобы Турция провозгласила его «императором» Грузии и письменно это подтвердила. Желание стать «императором» яв­лялось следствием не той политической слепоты, которой отличались царевичи, оно родилось среди грузинской знати благо­даря России, в начале XIX века создавшей из двух небольших и разоренных княжеств и тавадских уделов единую страну и дав­шей ей название «Грузия». «Имперская идеология» среди знати становилась «осязаемой» на фоне любого наступления грузинс­кого феодализма на территории соседних народов. Невольным созидателем ее был также Ермолов, в конце первой четверти XIX века оказавшийся в на редкость сложной обстановке, сложив­шейся на Кавказе; именно тогда «всемогущий» Ермолов столк­нулся с Кавказской войной, в которой он, кроме чисто военных операций, ничего не мог себе объяснить. В волнение пришли Осетия и Кабарда. Пока автономно, но войну с Россией вела уже Чечня, угрожала войной Турция. На фоне этих событий главноко­мандующий, большую часть своего времени посвятивший войне с Ираном, был вынужден решительно пересмотреть свою поли­тическую доктрину на Кавказе. Ермолов снял блокаду в Дагеста­не и Чечне, направил военный отряд в Кабарду, в угоду грузинс­ким тавадам войсковыми рейдами держал в напряжении Осе­тию, щедро дарил титулы, воинские звания и феодальные владе­ния грузинской знати, поощрял в ней политическую надмен­ность, чванство и «императорскую» спесь. Переменам подверга­лись нетолько политические приоритеты, менялся сам Ермолов. Незаурядный генерал, на которого на Кавказе лавиной обруши­лись крупномасштабные события, более не был похож на «напер­сника Марса и Паллады», на «гения северных дружин». Он не по­ходил и на «сфинкса младого» (Рылеев). Ермолов перестал яв­ляться «владыкой Кавказа». Он стал масштабом гораздо мень­ше, всего лишь «господином проконсулом Иберии», как спра­ведливо его называл Грибоедов. Именно тогда, в 1826 году, Ер­молов, более пяти лет державший горцев Северо-Восточного Кавказа в жесткой блокаде, произнес одну из своих самых мет­ких фраз: «Десять лет я пытался понять горцев, но так и не смог их постичь». Слова были произнесены, когда горцы, которых Ер­молов называл «мошенниками», стали обращаться к главноко­мандующему с просьбой отправлять их на войну с Ираном, что­бы защищать Россию. В знак солидарности с Ермоловым, ко­мандовавшим военными действиями на иранском фронте, гор­цы на время прекратили набеги на Кавказскую линию. Главноко­мандующий не мог не обратить внимания на два слишком «странных» явления: разоренные карательными экспедициями горцы просились на войну с Ираном, а грузинские тавады, поль­зовавшиеся милостями России, суетились и вместе с эмигрант­скими царевичами готовились к новым политическим играм, на­поминавшим банальное гадание на ромашке, в котором вновь выяснялось - Россия или Персия, Россия или Турция. Подобные «кавказские» перепады «температурных режимов», никак, каза­лось, несовместимых с обычной политической логикой, внушали Ермолову мысль о невозможности познать тайны Кавказа. Впол­не возможно, что он поделился этой мыслью с Пушкиным во вре­мя их встречи в 1829 году, и она, эта преследовавшая европейс­ки образованного генерала мысль, стала поводом пушкинской фразы, в которой поэт назвал Ермолова «великим шарлатаном».<br /><br />Ермолов начинал свою кавказскую эпопею с четкой кон­цепцией; суть ее он сформулировал достаточно лапидарно: «Кавказ, - заявлял генерал, - это огромная крепость, защищаемая полумиллионным гарнизоном. Надо штурмовать ее или овладеть траншеями. Штурм будет стоить дорого, так поведем же осаду». С точки зрения военного искусства осада Кавказа была безуп­речной, однако проводилась она при полном невежестве в представлениях о «противнике». Это стало главной причиной провала ермоловской военно-политической доктрины на Кавка­зе. Разочарование было столь велико, что нередкие обращения, поступавшие позже к Ермолову от его преемников с просьбой дать свои «рецепты» к «тайнам Кавказа», вызывали у видавшего виды генерала раздражение и, как правило, не имели отклика.<br /><br />А.П. Ермолов не смог раскрыть тайны Кавказа, но давно и хо­рошо изучил Петербург. Он ждал своей отставки и был готов к ней. Дело, однако, заключалось не в том, что он тесно общался со многими декабристами, сосланными на Кавказ, и «нежела­тельными для Петербурга» лицами, находившимися на кавказс­кой службе, не это послужило причиной отставки. Все было го­раздо проще. Новый император Николай I, получивший главным образом военное образование и собиравшийся особое внима­ние уделить милитаризации страны, удовлетворение своих полководческих амбиций связывал с начавшейся Кавказской вой­ной и русско-иранским фронтом. Николаю I нужен был «подходя­щий» партнер на Кавказе; Ермолов, которого хорошо знал император, для такой роли не подходил. Не только из-за неумеренной амбициозности, но и из-за чрезмерной «легендарности», слиш­ком мало места оставлявшей для первой Персоны страны, отны­не бравшей на себя обязанности неформального главнокоман­дующего на Кавказе. Для осуществления этих планов более со­ответствовал И.Ф. Паскевич, хорошо известный генерал, ранее командовавший гвардейской дивизией, в которой служил буду­щий император. Паскевич пользовался у только что вступившего на престол царя особым доверием; не случайно накануне, когда рассматривалось дело декабристов, этот генерал стал членом Верховного суда.<br /><br />Свою службу Паскевич начинал в 1826 году с командования на русско-иранском фронте, а через год был объявлен намест­ником Кавказа и главнокомандующим. Ермолов критически и не без «ревности» относился к деятельности своего преемника; когда окончится русско-турецкая война и к фамилии Паскевича добавят титул «Ериванский», Ермолов назовет любимца импера­тора «Паскевичем-Ерихонским», очевидно, желая указать на «древность» последнего.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/02/novye_plany_peterburga.html Еще при Ермолове, в начале 1826 года, в Генеральный штаб России поступило императорское распоряжение о разработке нового «плана покорения» Кавказа. В нем пока поручалось вы­полнение технической стороны плана - изучение вопросов то­пографии, демографической статистики, изготовление карт, описание народов и народностей, проживающих на главных на­правлениях будущих военных действий на Кавказе. Естественно, одним из центральных районов, кои включались в план, была признана Осетия, занимающая важное стратегическое положе­ние на Кавказе. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Thu, 02 Aug 2007 10:53:21 +0400 Еще при Ермолове, в начале 1826 года, в Генеральный штаб России поступило императорское распоряжение о разработке нового «плана покорения» Кавказа. В нем пока поручалось вы­полнение технической стороны плана - изучение вопросов то­пографии, демографической статистики, изготовление карт, описание народов и народностей, проживающих на главных на­правлениях будущих военных действий на Кавказе. Естественно, одним из центральных районов, кои включались в план, была признана Осетия, занимающая важное стратегическое положе­ние на Кавказе. Предварительно сюда, в осетинские общества, прибыли военные чиновники и в том же 1826 году приступили к военно-топографическому и статистическому описанию Осетии. Сведения о южных районах Осетии, куда по инициативе грузинс­ких князей неоднократно направлялись экспедиции, Генераль­ный штаб и российские военные власти в Тифлисе имели и ра­нее. Задача заключалась в том, чтобы столь же подробные дан­ные получить и об обществах Осетии, занимающих северные склоны Центрального Кавказа. У российского командования бы­ли опасения, что в будущих карательных мерах, направленных на «покорение горцев», встретятся серьезные трудности, если си­лы Северной и Южной Осетии объединятся и окажут вооружен­ное сопротивление. Администрация Ермолова оперативно взя­лась за разработку плана силового подавления Осетии и уста­новления в ней российских институтов власти. Уже в 1826 году в Генеральный штаб Военного министерства было представлено подробное описание осетинских обществ, расположенных на северных склонах Кавказского хребта. В нем приводились точ­ные границы отдельных обществ, в каждом из которых были свои особенности в хозяйственной жизни, социальном делении насе­ления. Но главное внимание в «описании» уделялось вопросам, представлявшим военный и политический интерес. Так, в описа­нии Тагаурского общества, через которое пролегала Военно-Грузинская дорога, содержались сведения о том, что тагаурцы, в случае военных действий, могли выставить 800 пеших воинов и 300 всадников. Вместе с этим указывалось, что простой народ, притеснявшийся местной знатью, не выступит против российс­ких войск, поскольку не пожелает объединиться с феодальной группировкой, стоявшей в оппозиции к российским властям. Это, однако, не означало, что в Тагаурском обществе, на южные окраины которого при поддержке российской администрации претендовали Эристави, местное население было настроено проправительственно. Авторы описания подчеркивали, что тага­урцы «к российскому правительству никакой преданности не имеют и питают совершенную ненависть». Такая политическая настроенность свободных общинников Тагаурского общества объяснялась явной поддержкой российского командования фе­одальных притязаний на это общество со стороны князей Эрис­тави. Другая политическая ситуация создавалась в Куртатинском обществе. Практически недоступное с южной стороны и за­щищенное от каких-либо феодальных поползновений грузинс­ких тавадов и потому не знавшее жестоких карательных мер рос­сийских войск, это общество «к российскому правительству» бы­ло «расположено порядочно и явной ненависти от» куртатинцев «до сего времени не было замечено». За исключением населен­ных пунктов, расположенных ближе к Южной Осетии, Алагирское общество проявляло в отношении российских властей лояль­ность. Положение, похожее на «нейтралитет», вызывалось со стороны алагирцев опасением возможных карательных экспе­диций, подобных тем, какие направлялись в Южную Осетию. Сказывалось и другое - Ермолов продолжил переселение жите­лей Алагирского общества на равнину, начатое еще в начале 20-х гг. XIX века и, не желая срыва переселенческого движения, алагирцы были настроены вполне мирно.<br /><br />Сложной обстановкой в «Описании» характеризовалось поли­тическое положение Дигорского общества. Считалось, что дигорцы, «питая ненависть к российскому правительству, не имеют к оному преданности, и никто из среды их не показывает» к рос­сийской администрации «особенного расположения». Пересе­ление дигорских крестьян на равнину Ермолов проводил вопре­ки воле дигорских феодалов, из-за чего последние были крайне недовольны. Периодически главнокомандующий менял свою по­литику, учитывая интересы феодальной знати, но тогда свое не­довольство выражало крестьянство. Дело кончилось тем, что и феодалы, и крестьяне перестали верить российской админист­рации и игнорировали ее.<br /><br />Но в самом сложном и тяжелом положении находилась Юж­ная Осетия. В этом районе Осетии не стоило выяснять вопросов о политических пристрастиях. Они были крайне негативны как в отношении грузинской знати, подвергавшей осетинское населе­ние грабежу, так и российской администрации, состоявшей в политическом союзе с тавадами. Здесь, в югоосетинских общест­вах, рождались идеи освободительного движения. По свиде­тельству душетского земского исправника, в Гудском ущелье Южной Осетии крестьянский лидер осетин Реваз Рубаев, «тай­ным образом» совершая поездки по Осетии, выступал от имени «обитателей верховья Арагви с тем, чтобы Осетия взялась за оружие и общими силами... соединенными с арагвянами, действовать ... против самого правительства». Идея всеобщего вооруженного восстания, которое бы охватило обе части Осе­тии, находила поддержку среди осетин. Тот же земский исправ­ник сообщал грузинскому гражданскому губернатору, что «в ко­роткое время» «многие на то» (на восстание -М. Б.) «посягнули», но «дальнейшему действию воспрепятствовали» влиятельные осетинские старшины - Тома Басилаев и Парсадан Солохав (Шавлохов? - М. Б.). Было очевидно - идея о восстании и осво­бодительном движении переживала время, когда организацион­но и политически она не обрела еще четкие очертания. Просмат­ривалось и другое - отдельные осетинские старшины были в со­юзе с грузинскими тавадами и серьезно влияли на развитие по­литических событий. Тома Басилаев и Парсадан Солохав, сорвавшие восстание летом в 1827 году, были «знакомыми» князей Эристовых; Юзбаш и Шалва Эристовы «послали» к упомянутым осетинским старшинам «двух осетин» явно для того, чтобы при­остановить зарождавшееся восстание и «узнать от них во всей подробности» о намерениях повстанцев.<br /><br />К началу 1830 года политическое положение в Южной Осе­тии несколько стабилизировалось. Это было достигнуто благо­даря активной деятельности российской администрации среди югоосетинского крестьянства и обещаниям о «введении между ними правления и о первоначальном их образовании», иными словами - установления в Южной Осетии российской админи­страции и предоставления ей независимости от грузинских князей. О подобных обещаниях сообщал гражданскому губер­натору советник Яновский, считавший, что только такое реше­ние югоосетинского вопроса может «вселить» в «среду осетин» доверие «к русским». Однако гражданский губернатор настав­лял своих подчиненных повременить «до весны» (до весны 1830 года); по свидетельству губернатора, так было угодно новому главнокомандующему графу Паскевичу. Завершив русско-ту­рецкую войну, последний еще в 1829 году получил от Николая I новую стратегическую директиву, суть которой сводилась к следующему: «Кончив, таким образом, одно славное дело, предстоит вам другое, в моих глазах столь же славное, а в рассуждении прямых польз гораздо важнейшее - усмирение нав­сегда горских народов или истребление непокорных». Приве­денные слова императора, бесспорно, предрешили события 1830 года на Большом Кавказе. Однако многие исследователи распространяют их значение и на все последующее время, будто бы они определили политику Николая I на Кавказе. На са­мом деле установку на «усмирение» горцев «или истребление непокорных», данную сразу же после окончания русско-турец­кой войны и скорее всего под впечатлением от громкой победы над Портой, император пересмотрит в том же 1830 году. Стоит также подчеркнуть - граф Паскевич, отличавшийся спокойным нравом, не был сторонником столь крайних мер, чтобы в его решениях или приказах давались распоряжения об истребле­нии горцев. В то же время указание Николая I о новом наступ­лении на горцев Большого Кавказа, - а речь шла в его распо­ряжении именно о них, - повлекло за собой крупные военно-политические события на Кавказе. По свидетельству генера­ла А.И. Нейдгардта, император требовал от Паскевича «произвесть одновременный поиск противу всех горских народов, завладеть важнейшими пунктами их земель, а в особенности низменностями оных и, таким образом, лишить горцев средств пропитания, принудить их к покорности».<br /><br />По плану Паскевича, вначале предполагалось карательными мерами овладеть левым и правым флангами Большого Кавказа, а затем приступить к военным действиям на северном и южном склонах Центрального Кавказа. Но первые же карательные экс­педиции в горные районы Дагестана и Северо-Западного Кавка­за убедили командование на Кавказе в нереализуемости столь сложного плана, выдвинутого императором. Граф Паскевич от­казался от крупных военных операций, переориентировал ос­новные силы на Центральный Кавказ и решил небольшими кара­тельными экспедициями форсировать наступление на Осетию -стратегически наиболее важному району Кавказа. Ближе к концу мая 1830 года командующий Отдельным Кавказским Корпусом дал предписание тифлисскому военному губернатору генералу Стрекалову приступить к вооруженной карательной экспедиции в Южную Осетию. Для губернатора цель экспедиции формули­ровалась из трех частей: «наказать, привести в повиновение и должный порядок». Подготовка к ней началась еще в 1829 году.<br /><br />Экспедиции предшествовало составление нового подробного описания Южной Осетии. Его граф Паскевич приложил к своему предписанию для Стрекалова.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/02/osetiny_zhivut_bedno_no_malo_povinujutsja_knjazjam.html Согласно «описанию», в конце первой трети XIX века «главные селения южных осетин» были расположены на южных склонах Главного Кавказского хребта «по ущельям рек Большой и Малой Лиахвы», реки Паца, впадающей в Большую Лиахву, и на горных вершинах Ксана. Территория Южной Осетии ближе к Главному хребту покрыта «вечными снегами», в «нижней же части... находятся довольно густые леса». Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Thu, 02 Aug 2007 10:54:34 +0400 Согласно «описанию», в конце первой трети XIX века «главные селения южных осетин» были расположены на южных склонах Главного Кавказского хребта «по ущельям рек Большой и Малой Лиахвы», реки Паца, впадающей в Большую Лиахву, и на горных вершинах Ксана. Территория Южной Осетии ближе к Главному хребту покрыта «вечными снегами», в «нижней же части... находятся довольно густые леса». «Жилища осетин» размещались «неправильными деревнями по ущельям» и состояли из каменных саклей. «В каждом селении» возводились «по одной или по нес­колько каменных башен». В предгорной зоне «сакли в деревнях» были «разбросаны и окружены небольшими садами», а в горной -«прилеплены подобно птичьим гнездам к скалам и косогорам».<br /><br />Несмотря на мягкий климат в равнинной части Южной Осетии и неплохие здесь условия для земледелия, впрочем, как и в предгорной зоне, хозяйственная жизнь осетин переживала пол­ную деградацию. Такое состояние экономики было характерно и для районов Грузии. Существующие в грузинской историогра­фии идиллические картины о 30 сортах пшеницы и вине, «изоб­ретенном впервые грузинами», ничего общего не имели с действительностью. Возможно, что-то похожее было в древнос­ти, но, начиная со средневековья, когда Закавказье стало объек­том постоянных разорительных нашествий Персии и Турции, а несколько позже и горцев Большого Кавказа(«лекианоба»), мож­но говорить лишь о полной деградации экономики. По данным видного грузинского историка Г В. Хачапуридзе, в 1829 году в Грузии «остро продолжал стоять вопрос о производстве зерно­вых культур». Тот же генерал Стрекалов, которому граф Паскевич поручил «покорить Южную Осетию», писал министру финансов России Е.Ф. Канкрину, что «земледелие находится здесь {в Гру­зии - М. Б.) в младенческом состоянии». Сдвинуть его с этого места, казалось, было уже невозможно. Генерал Стрекалов жа­ловался, что жители края, т.е. Грузии и Южной Осетии, «доволь­ные весьма малым», «страшатся» производить сельскохозяй­ственную продукцию и «лучше согласятся оставаться в совершенной бедности». Значительные территории Грузии из-за персидских вторжений и шахского режима были опустошены, и тифлисский губернатор ставил вопрос об их заселении. Рос­сийские войска, призванные защищать Грузию от внешней экс­пансии, испытывали немалые продовольственные трудности: для них «ежегодно» завозили «более 100 т. кулей муки и круп из Астрахани, Редут-Кале и Поти» (куль - большой мешок весом около 9 пудов). Общая картина экономики в Закавказье была столь тяжелой, что в Грузии, например, стали забывать культуру земледелия и приготовления сколько-нибудь сносных вин. Рос­сийские власти в Тифлисе занимались отправкой в Москву гру­зинских юношей «для обучения в земледельческой школе» и «приглашением специалистов - виноделов из Франции».<br /><br />В таком же состоянии находилась хозяйственная жизнь Юж­ной Осетии. Согласно «Описанию», присланному графом Паскевичем генералу Стрекалову, «осетины вообще живут бедно, за­нимаются скотоводством, сеют, но в малом количестве, ячмень, овес и просо, из коих вместо хлеба делают лепешки».<br /><br />Тяготы закавказских народов не ограничивались только низ­ким уровнем хозяйственной жизни. Сюда, в Закавказье, в част­ности в Грузию и Южную Осетию, был занесен и такой «персидс­кий феномен», как добывание средств к жизни разбоем и наси­лием. Документы того времени пестрят сообщениями о набегах, убийствах, угоне скота, грабежах, воровстве и пр. Этим занима­лись все слои населения - и тавады, и крестьяне, Этим обстоя­тельством, собственно, объяснялось стремление крестьян оста­ваться бедными, чтобы не привлечь излишним достатком внима­ния к себе и не сделать семью жертвою разбоя. Особенно в тя­желом положении в первой трети XIX века оказались грузинские крестьяне, жившие на равнине или же в легко доступных местах. Как уже отмечалось, тавады добились у российских властей ра­зоружения крестьян, и последние становились жертвой не толь­ко своих феодалов, но и хорошо вооруженных горцев. Особенно опустошительными были набеги на Грузию со стороны горных районов Дагестана. Разбойные нападения на Карталинию со­вершали также южные осетины. Однако они отличались своей социальной адресностью, Так, накануне карательной экспеди­ции российских войск, ставившей перед собой решение «юго-осетинского вопроса», горийский уездный начальник сообщал в Тифлис о нападении 40 осетин (кешельтцев) на дом грузинского помещика в селе Тигва; феодал Ниния Надирадзе и его сын Солем были захвачены в плен, крестьяне забрали все их имущест­во и две пары быков. Был взят в плен и помещик Ломидзе. Все захваченные были помещены в свинарник.<br /><br />В подобных антифеодальных акциях юго-осетины имели не только богатый опыт, но и располагали хорошей оснащен­ностью. По оценке офицеров военного штаба в Тифлисе, «непо­корные осетины» были «вооружены ружьем, саблею, кинжалами, пиками, отчасти имели пистолеты». Эти же офицеры отмечали, что южные осетины «оружие содержат довольно исправно, дела­ют сами порох, а свинец добывают из своих гор». Кроме оружия, всегда готового к применению, жизненный уклад южан был приспособлен к военному сопротивлению иноземным агрессо­рам, постоянно угрожавшим их независимости. Описывая Юж­ную Осетию весной 1830 года, российские военные чиновники считали, что «народ сей... силою оружия и, надеясь на природ­ную крепость своих жилищ в удаленных и малоприступных ущельях, приписывает» уверенность в «невозможности проник­нуть в их жилища». Учитывалось при обороне или вражеской оса­де четкое взаимодействие предгорных жителей с горными: «за­мечено, - обращалось внимание российского командования на­кануне экспедиции, - что осетины нижних ущелий имеют связи и влияние на верхних, ибо через них сии последние получают с плоскости все, что им нужно для жизни». В условиях неотврати­мого наступления грузинского феодализма Южная Осетия напо­минала хорошо укрепленную крепость, одолеть которую было непросто, В этом факте российское командование находило и объяснение отношений, сложившихся между югоосетинскими обществами, с одной стороны, и князьями Мачабели и Эристави - с другой. По поводу этих отношений в «Описании» подчер­кивалось: «над южными» осетинами, «живущими по Большой Лиахве и Паца, присваивают себе власть князья Мачабеловы, а над живущими по Малой Лиахве и Ксане - князья Эристовы, но они им мало повинуются».<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/02/zabyv_slovo_vojjna_prestupili_k_sozdaniju_imperii.html Как отмечалось, директиву о фронтальном военном наступлении на горцев Большого Кавказа сформулировал Николай I, прида­вавший Кавказскому перешейку, как стратегически важному, особое значение. Идеология установки на «покорение или истребление» рождалась, однако, не столько в Петербурге, сколько в Тифлисе. Она становилась важной чертой российско-грузинс­кого взаимодействия в условиях русско-иранской и русско-ту­рецкой войн конца первой половины XIX века. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Thu, 02 Aug 2007 10:55:29 +0400 Как отмечалось, директиву о фронтальном военном наступлении на горцев Большого Кавказа сформулировал Николай I, прида­вавший Кавказскому перешейку, как стратегически важному, особое значение. Идеология установки на «покорение или истребление» рождалась, однако, не столько в Петербурге, сколько в Тифлисе. Она становилась важной чертой российско-грузинс­кого взаимодействия в условиях русско-иранской и русско-ту­рецкой войн конца первой половины XIX века. Выдвинутая еще Ермоловым идея о создании в лице грузинской знати надежной политической опоры в Закавказье, получила новое развитие при Паскевиче. Не без его участия весной 1827 года грузинское дворянство, которое все еще оставалось расколотым на «пророссийски» и «проирански» настроенных, полностью было урав­нено «в правах и преимуществах с российским» дворянством; это было сделано в соответствии с «жалованной грамотой дво­рянству», изданной еще в 1785 году Екатериной II. Такого соци­ального возвышения, какого удостоилось «разбойное дворян­ство» Грузии, не знали феодалы других районов Кавказа. Особая привязанность российской властвовавшей военной и гражданс­кой бюрократии, увлеченной высокой идеей защиты правосла­вия, к грузинским тавадам, любителям громких и лживых фраз, усилилась в ходе русско-турецкой войны, в которой активное участие приняли со своими отрядами грузинские дворяне. Круп­ные победы России в русско-иранской и русско-турецкой войнах фактически были преподнесены с российской щедростью на ал­тарь Грузии; благодаря этим войнам окончательно была снята опасность для Грузии со стороны Ирана и Турции, а закрепление за Грузией западных районов Кавказа и присоединение к ней Ахалцихского пашалыка наметили процессы создания из быв­ших грузинских княжеств - вассалов Ирана и Турции - некое по­добие «Кавказской империи». Город Тифлис из небольшой кре­пости на берегу Куры превратился в столицу созданной Россией в Закавказье страны. Столь неожиданное новшество было за­мечено не только на Кавказе, но и далеко за его пределами; К. Маркс в далекой Западной Европе стал называть Тифлис «центральным пунктом... в Азии».<br /><br />В грузинской историографии гипертрофически оценивается участие Грузии в русско-иранской и русско-турецкой войнах. На активность в них грузинской знати, ожидавшей свое дальнейшее возвышение, социально остро реагировало грузинское крестьян­ство, опасавшееся новых угроз феодального гнета. По свиде­тельству А.В. Орбелиани, «грузины давно не воевали, забыли да­же слово «война». Когда же весной 1829 года в Тифлисе звучали распоряжения гражданского губернатора о призыве в ряды «милиции» для участия в войне с Турцией с «5 дворов или семейств» по одному вооруженному милиционеру, «весь народ закричал: «не дадим, нет, нет!» Генерал Стрекалов пытался объ­яснить, что призывают не рекрутов, а создается грузинское ополчение, но и это не помогло. На Авлабарской площади Тиф­лиса собрались жители города и близлежащих сел и, угрожая всеобщим восстанием, отвергли идею об участии грузин в войне с Турцией. Присутствовавшие здесь же тавады взялись «образу­мить народ», но «были избиты разъяренной чернью, угрожавшей даже сжечь их дома и истребить сады». Дело о создании грузин­ского ополчения и отправке его на турецкий фронт имело столь бурное развитие, что в него пришлось вмешаться главнокоман­дующему Паскевичу. Он обратился ко всему грузинскому народу с воззванием: «Дошло до сведения моего, - говорилось в нем, -что злонамеренными гнусными людьми рассеиваются между на­родом вредные и нелепые слухи по случаю сбора земского опол­чения. Они говорят, будто требуют от грузин солдат. Такого на­мерения вовсе не было. Ваши солдаты не нужны». Фельдмарша­лу потребовалось добавить, что призыв в ополчение объявлен на ограниченный срок - «в течение нынешнего лета, именно 6 ме­сяцев». Речь шла о завершении войны с Турцией, и чтобы решить эту задачу, командованию требовались дополнительные силы. Поскольку войну с Ираном и Турцией российские генералы рас­сматривали как «защиту Грузии» от ее внешних врагов и, учиты­вая будущие территориальные приращения к Грузии, губерна­тор Стрекалов и командующий Паскевич были уверены, что их призыв к участию в войне с Турцией найдет поддержку среди простого народа. Но их надежды не оправдались. По данным со­ветского историка Г.В. Хачапуридзе, по Грузии «рассылались на­рочные, которые убеждали крестьян не соглашаться идти в сол­даты. Первыми оказали неповиновение Коди, Кумиси, Вашловани и Табахмели. Их примеру последовали и крестьяне других сел». Отличились в русско-турецкой войне тавады - А. Чавчавадзе, Л. Орбелиани, И. Абхазов, Г. Эристов и др., ранее удостоен­ные Петербургом генеральских воинских званий. Война с Турци­ей выявила, таким образом, отсутствие у российских властей в Грузии опоры среди простого народа, разоренного своими вла­дельцами. Эта слишком очевидная реальность, казалось, требо­вавшая необходимых перемен в социальной политике, еще больше подтолкнула российское командование на поиски новых средств расположения к себе тавадов. Одним из таких способов вызвать у грузинской знати уверенность в своем будущем являлось покорение Южной Осетии. Не исключено, что идея о круп­ной карательной экспедиции против осетин рассматривалась с участием генерала Г. Эристова, героя русско-турецкой войны, сородичи которого (да и сам он!) никак не могли добиться в Юж­ной Осетии беспрекословного повиновения.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/03/objasnenija_grafa_paskevicha.html 12 мая 1830 года, как указывалось, горийский уездный началь­ник сообщил командованию в Тифлисе о захвате осетинскими крестьянами грузинских дворян и о том, что титулованные тава­ды содержатся в свинарнике. Через 12 дней после этого после­довало предписание командующего Отдельным Кавказским Корпусом графа Паскевича об отправке в Южную Осетию кара­тельной экспедиции. Вполне было возможно, что эти два акта были в какой-то мере связаны между собой. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Fri, 03 Aug 2007 11:08:15 +0400 12 мая 1830 года, как указывалось, горийский уездный началь­ник сообщил командованию в Тифлисе о захвате осетинскими крестьянами грузинских дворян и о том, что титулованные тава­ды содержатся в свинарнике. Через 12 дней после этого после­довало предписание командующего Отдельным Кавказским Корпусом графа Паскевича об отправке в Южную Осетию кара­тельной экспедиции. Вполне было возможно, что эти два акта были в какой-то мере связаны между собой. Во всяком случае, пленение грузинских феодалов и помещение их крестьянами в свинарнике давали Паскевичу формальный повод обвинить осетин Южной Осетии в «хищничестве и шалостях», а затем в воровстве, грабежах и считать это все достаточным основанием для карательных мер против крестьян. Более подробные объяс­нения о мотивах экспедиции Паскевич дал в рапорте на имя во­енного министра А. И. Чернышева. В частности, граф подчерки­вал, что «... Карталиния (центральный район Грузии - М. В.) бы­ла постоянно подвержена нападениям с севера от осетин, а с юго-запада от буйных и хищнических племен, населявших Ахалцихский пашалык». Устанавливая связь между пашалыком, в хо­де войны с Турцией присоединенным к Грузии, и Южной Осети­ей, географически отдаленными друг от друга, Паскевич явно желал, чтобы его карательная экспедиция в Осетию рассматри­валась в контексте войны с «Турцией", счастливо для него завер­шившейся. «Осетины, - писал граф, - продолжавшие произво­дить грабежи и убийства в течение военных действий» с Турци­ей, «не переставали обнаруживать таковое поведение и по зак­лючении мира с Портою». Придав, таким образом, своей кара­тельной экспедиции важный политический смысл, командую­щий еще раз перед военным министром сделал акцент на то, что «наказание сих непокорных» осетин, «в необузданности своей не признававших никакого влияния России, сделалось совершенно необходимым».<br /><br />Верил ли граф Паскевич сам в то, что он писал министру Чернышеву? Разумеется, нет. Позже граф чистосердечно признался в истинном положении вещей, связанном тогда с Южной Осети­ей. В проекте письма, составленном на имя Николая I и подго­товленном Паскевичем, отмечалось, «что ни один из сих» осетин «не смел показаться на базарах и в деревнях Карталинии без то­го, чтобы не быть совершенно ограбленному от так называемых помещиков», т.е. грузинских тавадов. Как видно, обвинение в том, будто Карталиния постоянно подвергалась со стороны Юж­ной Осетии нападениям и грабежу, являлось нескрываемой ложью и, скорее всего, внушалась Паскевичу грузинской фео­дальной знатью, грабившей осетин в той же Карталинии. В пись­ме к императору объяснялось также, что тавады «устраивали да­же в тесных ущельях укрепленные замки, мимо которых никто из осетин не мог пройти, не подвергаясь опасности лишиться все­го имущества»; подобные замки служили для князей Эристави и Мачабели одним из средств, с помощью которых они не давали осетинам Южной Осетии покинуть свои насиженные места и ос­вободиться от феодального произвола. Генералы Паскевич и Панкратьев, готовившие письмо к Николаю I, признавались пе­ред императором и в том, что грузинские тавады «... под разны­ми предлогами брали осетинских детей и потом продавали в разные руки. Подобные действия само собой должны были во­оружить против них этот народ, а нищета, от оных происшедшая, подвинула его на воровство, разбои и грабежи».<br /><br />Остается сказать о политическом аспекте обвинения южных осетин, якобы «в необузданности своей не признававших ника­кого влияния России» и во время войны России с Турцией заме­ченных в антироссийскости. Граф Паскевич в другом месте сво­ей переписки с Петербургом по поводу карательной экспедиции в Южную Осетию признавал, что «народ сей... при первом появ­лении российских войск под командою гр. Тотлебена встретил их как своих избавителей. К нам влекла их христианская вера...». Но «когда увидели, что русские начали отдавать их на произвол по­мещиков» Грузии, «то они предались грабежам и мало помалу увеличили дерзость свою».<br /><br />Мы привели лишь некоторые данные, но и их вполне доста­точно, чтобы убедиться в том, что у командующего не было яв­ных оснований для обвинения южных осетин, предъявление ко­торых давало бы ему повод для крайних жестокостей в отноше­нии и без того разоренного и загнанного в угол народа. Заодно отметим: подобной карательной экспедиции, какую направлял граф Паскевич в Южную Осетию, он никогда бы не отрядил в сугу­бо грузинские села, хотя поводов для этого последние подавали гораздо больше, - вспомним участие грузинских отрядов в воен­ных действиях против России во время русско-иранской и рус­ско-турецкой войн или упорное сопротивление грузинского на­селения российским властям, призывавшим грузинских солдат на войну с Турцией. Подобная дискриминация, когда соседние Грузии народы приносились в жертву во имя «богоизбранной касты», паразитировавшей на российской власти тавадской зна­ти, рождала среди этой знати, еще недавно холопствовавшей у турецких и персидских вали, идеологию некоей исключитель­ности. Для исторически ущербной касты, хорошо помнившей се­бя стоящей на берегу реки Куры в обнаженном виде и медленно двигающейся к мосту, на котором был выставлен образ святой Марии, «идеология исключительности» имела не только духов­ное, но и сугубо социальное значение, - она позволяла оконча­тельно расстаться с положением тех, кто стоял в очереди к Божьей матери, и приблизиться к тем, кто заставлял идти к сра­му. Глубинный и в чем-то потаенный идеологический процесс происходил на волне мало продуманных и нередко эмпиричес­ких действий российских властей, далеких от понимания того, какой расовый феномен создается в самом центре Кавказа и ка­кой угрозой он станет, созрев, для соседних народов и для са­мой России.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/03/pokorenie....html 24 мая 1830 года военный губернатор генерал С.С. Стрекалов получил предписание графа Паскевича о снаряжении и отправке в Южную Осетию карательной экспедиции. В краткой преамбуле была сформулирована банальная для того времени задача, ста­вившаяся перед ней. Она, эта задача, сводилась к знакомым уже словам - «для прекращения хищничества и шалостей, произво­димых осетинскими племенами в Карталинии и на Военно-Гру­зинской дороге», а также - чтобы «наказать и привести в повино­вение и должный порядок сих непокорных». Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Fri, 03 Aug 2007 11:10:32 +0400 24 мая 1830 года военный губернатор генерал С.С. Стрекалов получил предписание графа Паскевича о снаряжении и отправке в Южную Осетию карательной экспедиции. В краткой преамбуле была сформулирована банальная для того времени задача, ста­вившаяся перед ней. Она, эта задача, сводилась к знакомым уже словам - «для прекращения хищничества и шалостей, произво­димых осетинскими племенами в Карталинии и на Военно-Гру­зинской дороге», а также - чтобы «наказать и привести в повино­вение и должный порядок сих непокорных». Согласно предписа­нию главнокомандующего, официально в Южную Осетию нап­равлялся 1 батальон солдат, «готовых к бою», числом 900 чело­век, казаков - 200 человек. На их вооружении были, кроме бое­вых винтовок, два горных орудия и две кегорновых мортирки. Обычно при формировании карательных экспедиций - особенно, если экспедиция направлялась в Южную Осетию, сугубо сек­ретными оставались две очень важные составляющие: точная численность вооруженного отряда и участие в походе местных воинских сил. Данные о последних становились известными, позже - после завершения экспедиции. В предписании графа Паскевича, согласно которому определялись воинские части, численность войск и их боевое снаряжение, не указывалось участие в карательной экспедиции против Южной Осетии гру­зинских княжеских отрядов, называвшихся «милицией». Между тем из более 2000 солдат и офицеров, направлявшихся в Южную Осетию, около половины состояли из "частей Карталинской ми­лиции», которыми командовали грузинские князья Мачабели, Эристави, Гурамов и др. Об участии этих частей граф Паскевич сообщит военному министру Чернышеву позже, после оконча­ния экспедиции. Не вдаваясь в подробности причин, по которым создавались особые грузинские вооруженные отряды и направ­лялись против соседних с Грузией народов, отметим лишь одно важное историческое совпадение. Грузинские феодалы, при персидском господстве представлявшие собой вали, также име­ли вооруженные отряды, с помощью которых совершали кара­тельные рейды, собирая для шаха и для себя продуктовую ренту. Веками сложившаяся традиция имела свою идеологию, при ко­торой служение персидскому шаху, объявленному еще при шахе Аббасе «владыкой мира», не только «возвышало», но и наделяло валия-вассала «достоинствами» особой «исключительности». Не зная ничего об этой традиционной идеологической системе, имевшей сугубо феодальное практическое назначение, рос­сийское командование по своим собственным политическим мотивам «плавно» продолжало привычную для грузинской знати традицию утверждения в ее среде установок фанаберии и ми­зантропии. Впрочем, стоит напомнить, что любая идеология, ох­ватившая элиту страны, не может оставаться в границах только одного социального среза, а оказывает обычно свое влияние и на все другие слои общества. Нетрудно себе представить, как рядовые грузины, решительно отказывавшиеся воевать с Турци­ей, чтобы защитить свою страну от турецких вторжений, но бод­ро двигаясь в частях Карталинского полка и зная, что их ведут для «истребления осетин», могли себя ощущать, осознавая, что еще сравнительно недавно их отцы и деды сами были жертвами подобных нашествий, но теперь все изменилось - то, что делал персидский шах, могут позволить себе и они. От предстоящей карательной экспедиции ожидались серьезные перемены как в Южной Осетии, так и в самой Грузии. Граф Паскевич подчерки­вал непохожесть организуемой им экспедиции на все предыду­щие. Он не скрывал от грузинской знати, тем более от князей, участвовавших в походе, что в Южной Осетии собирается ввести моуравство - традиционное для Грузии и ее знати администра­тивное управление, сложившееся еще при господстве персидс­кого шаха. Это намерение главнокомандующего разжигало своей перспективой феодальные аппетиты грузинской знати; генерал Панкратьев свидетельствовал, как в конце русско-турецкой вой­ны, когда Россия, отобрав у Турции Ахалцихский пашалык, пере­дала его Грузии, «через несколько дней» грузинские тавады яви­лись к российскому командованию «с грамотой», требуя для себя на «новой территории» «поместья». Как и в случае с пашалыком, грузинские тавады надеялись после покорения Южной Осетии поделить ее на феодальные владения.<br /><br />Военную операцию «против осетин» по поручению графа Паске­вича возглавил военный губернатор генерал Стрекалов, командо­вание войсками и «исполнение» карательных мер было возложено на генерала Ренненкампфа. Схема движения карательной экспеди­ции по Южной Осетии разрабатывалась военным штабом в Тифли­се под руководством самого Паскевича; накануне графу собрали все сведения, касавшиеся Южной Осетии, в том числе материалы, относившиеся к проведению всех предыдущих карательных экспе­диций в Осетии. 11 пунктов этой схемы предусматривали детали военной операции. В «десятом» из них повторялась общая задача, ставившаяся перед экспедицией: «Вообще с жителями, - указыва­лось в нем, - которые покорятся добровольно, наблюдать кроткое и справедливое обращение; но тех, кои будут защищаться в своих селениях, обняв со всех сторон, истреблять, давая пощаду покоря­ющимся и забирая в плен с женами и детьми; жилища же их разо­рять в пример и страх другим». Однако особенность ситуации зак­лючалась в том, что Южная Осетия, как и все другие районы Осе­тии, рассматривала себя в составе Российского государства. Ее население требовало от российских властей освобождения от гру­зинских притязаний и перевода крестьян в разряд «казенных». Это требование, собственно, и рассматривалось как «непокорность» России. Со своей стороны, жители Южной Осетии, увидев у себя российско-грузинские войска, вооруженное нападение понимали как новое насильственное подчинение их грузинским тавадам.<br /><br />18 июня 1830 года войска вступили в Цхинвал. На другой день генерал-адъютант Стрекалов произвел «осмотр» войск, прове­рил их готовность к военным действиям и приказал генералу Ренненкампфу начать карательную экспедицию. В тот же день, 19 июня, российско-грузинские войска численностью более 2000 солдат вступили в Джави - один из крупных населенных пунктов Южной Осетии. Не зная причины появления большого количества войск, жители села ушли в лес и оттуда выслали к Ренненкампфу 18 своих представителей. Получив от генерала заверения, «что цель экспедиции не есть истребление их жи­лищ», они вернулись в свои дома. Жители Джави, а также другие села, входившие в Джавское общество, выдали войскам амана­тов. Из Джави генерал Ренненкампф направил князя Мачабели с отрядом в Кешельтское общество, чтобы он привел жителей это­го общества в покорность и взял у них аманатов. Сам он напра­вился «по грудной дороге» Пару в селения Цамаду, Биквуама и Дуадонастау. Маневр Ренненкампфа был также направлен про­тив жителей Кешельтского общества. В обход сюда же двинулся отдельной колонной подполковник Берилев. Против кешельтцев был брошен еще один отряд под командованием грузинского князя Гурамова. Окружив со всех сторон Кешельтское общество, на которое, как на феодальное владение, претендовали князья Мачабели, войска приступили к военной операции. Местные крестьяне, видевшие грузинских князей вместе с российскими войсками, ясно понимали цели, с которыми к ним пришли войс­ка. Они вступали в неравные бои и оказывали регулярным войс­кам упорное сопротивление. По свидетельству самого Паскевича, «войска... проходили под пулями» осетин, превращавших свои села в укрепления. К кешельтским крестьянам присоедини­лось Магландолетское общество, отказавшееся прислать к Рен­ненкампфу своих депутатов. Опасаясь всеобщего выступления осетин, генерал обратился к жителям с воззванием, полным уг­роз: «Повторяю, подумайте, что вас ожидает? - писал Реннен­кампф, - не война с россиянами, нет, с вами воевать не будут, вас истребят, как непокорных подданных, как врагов общего спокойствия, как людей, желающих собственной гибели. Придут войска, придет грозный военачальник граф Паскевич-Эриванский, он, следуя велению великого монарха, рассеет непокорные племена ваши. Не спасут вас тогда ни мольбы отчаянные жен, ни слезы и рыданья детей ваших». Генерал не обманывал, он гово­рил правду... В его угрозах нельзя было не заметить стремление свести свою карательную миссию к минимальной крови. Но угрозы Ренненкампфа не пугали жителей, уверенных: господство грузинских князей - это тоже истребление людей, но более изощренными методами. Население Кешельтского общества покинуло свои дома и уходило в горы. Российско-грузинские войска сжигали дома. Несмотря на это, вооруженное сопротив­ление местных жителей нарастало. В Бикойтикау Ренненкампф расположился лагерем. С боями продвигалась по Южной Осе­тии колонна под командованием Берилева. Когда она вступила в села Дамцвари и Кола, завязался первый настоящий бой. Нака­нуне жители этих сел ушли в горы, остались здесь только их за­щитники. Село Кола подожгли его жители, давая этим понять, что разрушением сел командование никого не напугает.<br /><br />22 июня обе колонны российско-грузинских войск двинулись к горе Зикара, где сосредоточилась значительная часть населения Южной Осетии. Узнав о приближении войск, беженцы-осетины уходили дальше, - одни перебирались в Кударское ущелье, дру­гие еще дальше - в Имеретию. Зрелище напоминало горную ла­вину, от которой пытались спастись люди. Одна из вооруженных групп заняла в сожженном селе Кола, где жила фамилия Кочиевых (Коцта), боевую башню и отсюда вела прицельный огонь. Осети­ны, хорошо отличавшие грузинские отряды от российских, стара­лись вести стрельбу по грузинской милиции. Эту избирательность заметило командование; граф Паскевич доносил, что в одном бою легко были ранены два русских офицера и три рядовых, при этом тяжело (со смертельным исходом) были ранены 9 грузин, трое из «коих князья и дворяне». В связи с этим вернемся к князю Бардзиму Мачабели, накануне направленному в Кешельтское общество. Его появление среди местного населения столь бурной реакции, как ожидалось, не вызвало. На этот факт обратил внимание ис­следователь З.Н. Ванеев, считавший, что именно тогда у генерала Ренненкампфа возникло подозрение, что у князей Мачабели отсутствует искренняя привязанность &lt;&lt;к русской власти». По мне­нию Ренненкампфа, упорное сопротивление осетин российско-грузинским войскам во многом объяснялось двуличием князей Мачабели, будто бы настраивавших осетин против российских властей. Генерал явно преувеличивал влияние князей на осетинс­кое крестьянство, однако не исключено было, что Бардзим Мача­бели к масштабным военным действиям командования в Южной Осетии отнесся ревниво, подозревая, что это делается не для гру­зинских князей, а для нужд российских властей.<br /><br />Основные бои развернулись у горы Зикара, где хорошо укрепились осетины. Атаки российско-грузинских войск они встре­чали с большим ожесточением. По своей боевитости и желанию участвовать в сражении от мужчин не отставали женщины. Стоит сказать, в Осетии хорошо известно, что женщины югоосетинских обществ заметно отличаются и внешностью, и характером, и особым положением в обществе. Они необыкновенно красивы, полны собственного достоинства, держатся независимо, необы­чайно трудолюбивы и жизнестойки, никогда не теряются перед тяжелыми испытаниями и нередко выступают в роли подлинных амазонок. Русский историк В. Потто, описывая бои, завязавши­еся под Зикара, не без восторга писал; «В войсках появились убитые и пленные; число их стало расти, и солдаты с удивлени­ем замечали в среде сражавшихся женщин. Однажды, когда ка­заки взбирались на голый утес, из-за камней вдруг выскочила молодая осетинка и, как разъяренная тигрица, обхватила перво­го попавшегося ей казака, напрягла все силы, чтобы вместе с ним низвергнуться в пропасть. Страшная борьба происходила на краю обрыва. Еще мгновение - и осетинка совершила бы свой самоотверженный подвиг, но силы ее истощились: она выпустила свою добычу из рук и одна полетела в бездонную пропасть, где острые камни в куски изорвали ее тело». Картины, подобные этой, происходили ежедневно. Они вызывали не только удивление. Все - от солдат и до генералов, ранее представлявших Южную Осе­тию как «гнездо разбойников и воров» - поразились рыцарской храбрости противника и невольно задумывались над внутренним мотивом, заставлявшим его так самоотверженно сражаться.<br /><br />25 июня российско-грузинские войска предприняли одну из последних атак на естественное укрепление горы Зикара. Но и эта атака, как и предыдущие, не принесла результата. На отряды генерала Ренненкампфа обрушились огромные камни, и солда­ты с потерями были вынуждены отступить. В тот же день - день рождения императора Николая I, атака войск повторилась. От нее осетинские боевые отряды понесли тяжелые потери; было убито 60 человек, захвачено в плен - 17, угнано до 200 голов ро­гатого скота. Несмотря на это, у Ренненкампфа не было уверен­ности в легком завершении боев у Зикара. Генерал предложил переговоры. Осетинские старшины, видя бессмысленность сра­жения с регулярными войсками, постоянно пополнявшимися от­рядами грузинских князей, решили явиться к генералу и принес­ти присягу «покорности». К этому вынуждало их также тяжелое продовольственное положение как участников сражений, так и многочисленных беженцев. Однако далеко не все разделяли ре­шение старшин. Многие, например, Кабисовы, ушли в леса, а фамилия Кочиевых во главе с Бега Кочиевым продолжала свое вооруженное сопротивление в селе Кола.<br /><br />26 июня генерал Ренненкампф двинул свои войска в Кола. Здесь в башне Кочиевых оборону держали 30 боевиков. Боевая башня, сооруженная из скальных камней на известковом раство­ре, состояла из двух этажей и достигала 16 метров в высоту. Двухтысячный отряд Ренненкампфа осадил башню, производил по ней стрельбу из горных орудий, но ядра так отскакивали от башни, что, взрываясь, поражали солдат, атаковавших укрепле­ние. Попытка 500 гренадеров захватить башню не привела ни к чему, кроме жертв среди солдат и офицеров; только в одной из атак погибло 4 солдата, 18 было ранено, был убит подполковник, командир Херсонского гренадерского полка Берилев и ранен офицер Писаревский. Осада башни велась и днем, и ночью - од­ни солдаты сменяли других. Предпринимались самые различ­ные боевые маневры, чтобы овладеть башней. Среди попыток, кончавшихся неудачей, было также решение произвести под башню подкоп и взорвать ее, но фундамент башни уходил слиш­ком глубоко, и взрывчатка не могла бы справиться с фундамен­том. Ренненкампф предложил переговоры. Его парламентер во­шел в башню, но из нее больше не смог выйти... По поводу оса­ды башни в Кола и расправы с защитниками ее граф Паскевич писал военному министру России Чернышеву: «Генерал-майор Ренненкампф, обложив» башню «в ночное время кострами сухих дров, приказал зажечь оные со всех сторон, надеясь сею мерою заставить осажденных просить пощады; но горцы оказали при­мерное ожесточение: из числа защищавших только 10 человек, бросясь с неимоверной яростью на солдат наших, хотели отк­рыть себе путь оружием, но были подняты на штыки и только один из них был взят в плен; все же оставшиеся в крепости, пре­небрегая жизнью, сгорели посреди стен».<br /><br />Мужество защитников Кола не оставило равнодушными даже дворянских историков, описавших события 1830 года в Южной Осетии. В. Чудинов, как и граф Паскевич, не безудивления отме­чал, что «осажденные пели во всю глотку веселую песню, неус­танно бросали камни, издевались над нашими усилиями и, види­мо, предпочитали смерть всякой пощаде». Подобное упорство и отчаянное поведение в вооруженных столкновениях с российско-грузинскими войсками становилось похожим на фанатизм. В то же время российские солдаты и офицеры приходили к выводу о справедливости борьбы осетин с вооруженным засильем. В ходе военной операции в Южной Осетии, в особенности в Ке-шельтском обществе, где боевые действия носили ожесточен­ный характер, генерал Стрекалов пришел к твердому убежде­нию, «что князья Мачабеловы стараются присвоить над ними (кешельтцами - М. Б.) свое право, которые, противясь сему, по­читают и нас (русских-М. Б.) своими неприятелями». Неслучай­но, как только закончились бои в Кешельтском обществе Южной Осетии, генерал Ренненкампф назначил к кешельтцам пристава - грузинского дворянина Заала Бердзнеева; такое назначение осетины, не знавшие тонкостей российской государственной системы, восприняли как лишение князей Мачабели власти в Южной Осетии. Впрочем, на это первое назначение, сделанное в ходе карательной экспедиции, не могли в свою очередь не об­ратить внимание князья Мачабели и Эристави. Изначально, пе­ред самой экспедицией, граф Паскевич заявлял о возрождении моуравств, ранее существовавших в Грузии, и такую традицион­ную грузинскую форму управления предполагалось положить в основу административного устройства Южной Осетии. В юго-осетинских обществах предусматривалось учреждение четырех моуравств во главе с грузинскими дворянами; они заранее на­мечались в виде территориальных административных образова­ний - Джавско-Кесельтского, Кошк-Рокского, Магландолетского, Ксанско-Джамурского. Судя по всему, назначение Заала Бердзнеева приставом Кешельтского общества было «творчест­вом» Стрекалова и Ренненкампфа, в ходе карательной экспеди­ции ближе ознакомившихся с обстановкой в Южной Осетии и ставших сторонниками российской приставской системы управ­ления. Менялась, таким образом, сама концепция карательной экспедиции, направленной в Южную Осетию; учреждением четы­рех моуравств во главе с главным моуравом, как это намечалось ранее, фактически ставился вопрос о передаче Южной Осетии в состав Грузии по примеру Ахалцихского пашалыка. Стоит напом­нить и другое, в отличие от других регионов Кавказа, Грузия, нес­мотря на ее территориально-губернское устройство, благодаря политике Петербурга становилась на путь крайне не логичного для того времени «странообразования»; Грузия не только расши­рялась территориально, но и сохраняла некую «автономность» при хорошо заметном особом российском патронаже. В этих условиях возрождение моуравств в Грузии, в свое время представлявшихся в виде своеобразных мелких княжеств, и включе­ние в эту систему Южной Осетии означало бы установление в осетинских обществах феодализма проперсидской модели.<br /><br />Назначение Заала Бердзнеева <b>приставом</b>, а не моуравом Кешельтского общества не означало еще отмены плана графа Паскевича по учреждению моуравств в Южной Осетии и переда­че ее Грузии. Скорее всего, со стороны генералов Стрекалова и Ренненкампфа, убедившихся в нереальности подобного адми­нистративного развития югоосетинских обществ, такое назначе­ние было пробным камнем на пути к пересмотру планов в отно­шении Южной Осетии.<br /><br />Карательная экспедиция и военные операции российско-гру­зинских войск, приведшие к покорению Кешельтского общества, продолжались в других районах Южной Осетии. Однако после упорных боев в Зикара и Кола серьезно поколебалось мораль­ное состояние войск генерала Ренненкампфа. Особенно это ка­салось грузинских отрядов. Из 800 участников экспедиции, вхо­дивших в отряды грузинской милиции, которыми командовали князья, вначале бежало 450, а затем остальные. У грузинских князей остались мелкие отряды, сформированные в ходе экспе­диции. Грузинское население, видевшее карательные меры, применявшиеся в Южной Осетии, хорошо понимало, что успех этой экспедиции приведет лишь к дальнейшему ужесточению феодального гнета со стороны тавадов; что же до идеологичес­кого воздействия на простых грузин, которым внушались мизан­тропические установки феодалов, то оно не имело эффекта.<br /><br />В самом начале июля из Кешельтского общества войска Рен­ненкампфа вернулись в Джави. Отсюда 5 июля они перешли в Магландолетское общество, расположенное по Большой Лиахве. Жители этого общества подготовились к вооруженному сопро­тивлению. Однако старшины общества, не желавшие бессмыс­ленных жертв, вышли навстречу Ренненкампфу и принесли от имени всего общества присягу. Более молодое поколение муж­чин, однако, не было согласно с решением 30 старшин. Многие из них, ясно осознававших цели и последствия карательных мер, покинули свои общества и поселились в других местах Осетии и Грузии. Несмотря на присягу старшин, Ренненкампф думал прой­ти с карательными акциями по Магландолетии и, как и в Кешельте, добиться здесь «всеобщей покорности» и учреждения пристав-ства. Но вскоре ему пришлось срочно покинуть Магландолети и двинуться в сторону Военно-Грузинской дороги, где в Юго-Вос точной Осетии завязались тяжелые бои у отряда во главе с майо­ром Чиляевым. В этом районе Осетии бои вели не только мест­ные жители, сюда пришли также небольшие отряды осетин из Кешельтского и Магландолетского обществ. Перейдя через Кногский хребет, Ренненкампф расположился в селе Верхний Баджин, Отсюда он направился в Джамурское общество - к мес­ту боев. Со стороны Душети к Джамуру подошел также отряд майора Забродского. Таким образом, войска генерала Реннен-кампфа своим основным составом окружили Джамур со всех сторон. Видя превосходство российских войск, бои были прек­ращены. Одна часть осетин сложила оружие - среди них была раненая женщина, другие во главе с Кужаном и Соста-Мурабом Томаевыми укрылись на горе Галадур. Против них был направлен Ксанский отряд, имевший на вооружении горное орудие. Отряду Томаевых пришлось сдаться в плен, среди них также была ра­неная женщина. Из Джамурского общества военные действия были перенесены в Кногское, размещенное по Малой Лиахве. Здесь вначале действовал отряд под командой капитана Андре­ева. 11 июля капитан Андреев собрал жителей Кногского ущелья и принудил их принять присягу. После он разрушил их дома, <b>взорвал башни</b>, захватил с собой аманатов и продолжал дви­жение по Малой Лиахве.<br /><br />Жители Кного, уверенные, что отряд Андреева проследует в Карталинию, решили напасть на него у деревни Шапаури. Узнав об этом, генерал Ренненкампф направил против них воинский отряд под командованием грузинского князя Гурамова. Но последний не застал повстанцев в Шапаури - они ушли в горы и приготовились к бою. Не задерживаясь, капитан Гурамов направился вслед за повстанцами. Происшедший бой между многочисленным русско-грузинским отрядом, с одной стороны, и осетинскими повстанца­ми - с другой, ни к чему не привел. Повстанцы не пожелали при­нять присягу и ушли в горы для дальнейшей борьбы.<br /><br />Недовольный походом грузинского князя Гурамова, генерал Ренненкампф бросил против повстанцев, укрепившихся в Кного (Гнух), силы капитана Завойко. Но попытки окружить осетин, отс­тупивших глубже в горы, также не принесли успеха. Не помогли справиться с ними и усилия отрядов капитанов Андреева и Наплешица. Свою неудачу Ренненкампф решил восполнить сожже­нием и разрушением домов и уничтожением посевов. Однако, чтобы считать Южную Осетию покоренной - а это являлось глав­ной задачей карательной экспедиции, одних разрушений было недостаточно. Понимая это, генерал Ренненкампф принялся за репрессии над местным населением. По приговору военно-поле­вого суда 21 крестьянин был наказан шпицрутенами; из них двое прошли через 1000 человек, четверо - через 500 человек по три раза и 15 - через 500 по два раза. 21 повстанец был отправлен в Сибирь, остальные выселены навсегда из Осетии. Несколько че­ловек были наказаны розгами. Все репрессии проводились в се­лах, откуда происходили подвергавшиеся наказанию, тем самым преследовалась цель навести на местное население страх и до­биться от крестьян покорности. Судя по всему, генералу Ренненкампфу удалось добиться своей цели. Дикие формы экзекуции, ранее не знакомые местным жителям, вызвали немалую тревогу у свободолюбивых горцев. По свидетельству В. Чудинова, реп­рессии «ужасающим образом повлияли на население. Южные осетины помнили их до последних дней умиротворения Восточ­ного Кавказа и с трепетом передавали» о них «новому поколению».<br /><br />Главнокомандующий на Кавказе Паскевич был доволен итогами карательной экспедиции, завершившейся в Южной Осетии. Отчи­тываясь перед военным министром Чернышевым, он писал: «Таким образом, экспедиция, посланная мною в Осетию, имела желанный успех: войска наши, преодолев с твердостью все препятствия, прошли через такие места, куда и самые отважнейшие путешест­венники никогда не достигали». Главнокомандующий был прав -русские солдаты действительно прошли по таким местам, которые считались самыми малодоступными. Но он был не прав, когда пре­увеличивал военно-политические достижения командования в Юж­ной Осетии и в качестве итога подчеркивал, что Ренненкампф и его экспедиция имели «желанный успех". Паскевич не стал писать в Петербург о том, что в горных ущельях Южной Осетии, где побыва­ли российские войска, остались не только сожженые и разрушен­ные села, убитые и принявшие присягу жители, но и повстанцы, не покорившиеся российско-грузинским войскам и не признавшие над собой грузинского феодального господства.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div><br /> http://iratta.com/2007/08/03/pokhod_gruzinskogo_generala_abkhazova.html Планы Паскевича не ограничивались покорением Южной Осетии и фактической ее передачей грузинским тавадам. Они предусматривали также карательную экспедицию в Северную Осетию; северо-осетинские общества не давали сколько-нибудь значительных поводов для применения к ним карательных мер. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Fri, 03 Aug 2007 11:11:44 +0400 Планы Паскевича не ограничивались покорением Южной Осетии и фактической ее передачей грузинским тавадам. Они предусматривали также карательную экспедицию в Северную Осетию; северо-осетинские общества не давали сколько-нибудь значительных поводов для применения к ним карательных мер.<br /><br />Однако было ясно, что репрессии российско-грузинских войск в Южной Осетии серьезно повлияли и на Северную Осетию, где в последние годы преобладали пророссийские настроения. В се­верных районах Осетии осознавали, что карательная экспеди­ция российско-грузинских войск может перекинуться из Южной Осетии в Северную Осетию и готовились к вооруженному сопро­тивлению. Но население Северной Осетии было настроено мир­но и надеялось на то, что сможет избежать конфликта. Еще не до конца завершились карательные меры в Южной Осетии, как ге­нерал Ренненкампф направил капитана Ковалевского в «север­ные районы Магладвалетии», т.е. на северные окраины Южной Осетии. Перед капитаном ставилась задача успокоить населе­ние Закинского и Трусовского округов, взбудораженное военны­ми событиями в Южной Осетии, и продолжить топографическую подготовку карательной экспедиции в Северную Осетию. Встре­тившись с местными старшинами, Ковалевский, благодаривший последних за «доброе поведение», требовал, чтобы они предос­тавили ему проводников «для проезда» в Куртатинское общест­во. Под разными предлогами старшины отказывались выпол­нить просьбу капитана. Ковалевский поинтересовался «у толпы», окружавшей его, нет ли куртатинцев среди собравшихся. Капи­тан не скрывал причину, по которой собирается посетить курта­тинцев, «жилище коих» он «желал означить на карте». Пригласив к себе представителей Куртатинского общества, Ковалевский одарил их «подарками» и «несколькими червонцами» и «просил их ехать... в их жилища». Но русскому офицеру не помогли под­ношения. По собственному его признанию, «... куртатинцы отка­зались исполнить просьбу» Ковалевского «и решительно объя­вили, что все Куртатинское общество поклялось не принимать к себе ни русских, ни писем от них и действовать заодно с тагаурцами, кои, как известно, собрали многочисленную толпу и наме­рены по примеру джамурцев встретить» российские войска «с оружием». Капитан Ковалевский прибег к угрозам, на что курта­тинцы «в дерзких выражениях отвечали, что решились умереть», но не пустят никого в свое общество.<br /><br />По другому были настроены представители Нарского обще­ства. Ковалевский заметил миролюбие нарцев и решил напра­виться к ним; здесь, среди жителей Нара, он «был встречен на­родом с особенною ласкою». Судя по всему, в Наре и в других окрестных селах события в Южной Осетии воспринимали так, словно южане не желают состоять в составе Российского госу дарства и по этой причине Ренненкампф был вынужден пред­принять против них карательные меры. Жители Нарского обще­ства, поверившие такому объяснению российского командова­ния, осуждали своих южных соотечественников, призывая их к миру с Россией. Мысль о виновности южных осетин в «разбоях», в «непокорности российскому государю» внушалась нарцам так­же капитаном Ковалевским.. Верившие русскому офицеру, явно искажавшему подлинные цели российско-грузинской каратель­ной экспедиции, «нарцы отвечали, что они со времени императ­рицы Екатерины были всегда покорны воле правительства». Они напомнили и о другом - о том, что в 1801 году «присягою вернос­ти» подтвердили свое вхождение в состав России. Свою готов­ность быть в составе Российского государства Нарское общест­во выразило в следующих предложениях: а) наладить почтовую связь между нарцами и официальными властями России; б) наз­начить им «начальником русского чиновника и преимущественно военного, который, живя среди них, в Наре, управлял бы ими...»; в) «дать некоторым» нарцам «способ учить грамоте детей сво­их». Особо подчеркивалось, что этого желает «нарский дворянин Таги Хетагуров»; г) наладить в Нарском обществе российское су­допроизводство; д) снять блокаду Цхинвала и открыть северным осетинам дорогу для торговых сделок в Цхинвале.<br /><br />Мирные переговоры капитана Ковалевского в центральной части Осетии сопровождались одновременной подготовкой к проведению карательной экспедиции в Восточной Осетии. Это­му району российское командование придавало особое значе­ние, поскольку по нему проходила Военно-Грузинская дорога, более или менее надежно связывавшая Россию с Закавказьем. Немалый интерес к дороге проявляли и грузинские тавады. Пос­ледние от карательной экспедиции в Восточную Осетию ожида­ли получить властные полномочия над местным населением и главное - овладеть дорогой, приносившей доходы как командо­ванию, так и тагаурским феодалам. Уверенность в возможности заполучить в свои руки наиболее выгодный район Осетии основывалась на том, что карательную экспедицию предстояло провести генералу Абхазову - грузину по происхождению. Но было и другое обстоятельство, будоражащее тавадов. Как и в Южной Осетии, они думали, что российское командование прив­лечет в карательную экспедицию Абхазова войсковые отряды грузин, существовавшие в виде милицейских формирований. Тавады, однако, этого не дождались. Они еще не знали, какие серьезные перемены произошли во взглядах главнокомандую­щего Паскевича по поводу административного устройства Осе­тии и феодальных прав в ней грузинской знати.<br /><br />Абхазов знал о приготовлениях к вооруженному сопротивлению в Восточной Осетии. Он опасался, что тагаурцы получат подкреп­ление из других районов Осетии и бои превратятся в масштабные. Генерал также понимал, что подобное развитие событий парализу­ет Военно-Грузинскую дорогу и ему сложно будет получить по­мощь и с севера (из Владикавказа), и с юга (из Тифлиса). Чтобы избежать военных действий на самой дороге, Абхазов пригласил во Владикавказ тагаурских феодалов для переговоров. Предста­вители Восточной Осетии были за мирные контакты с российски­ми властями. Вооруженное противостояние с российскими войс­ками они рассматривали как крайнюю меру. Во Владикавказе Абхазов заявил тагаурским представителям о своем походе в Осе­тию, назвав его «мирным». Цель экспедиции он формулировал та­ким образом, «что российские войска вступят в их земли для при­ведения к присяге на верноподданство государю императору всех селений Тагаурского ущелья и для устройства гражданского по­рядка, долженствующего обеспечить взаимные права и собствен­ность». Представители Восточной Осетии, не поверившие генера­лу Абхазову, потребовали, чтобы им было разрешено вместе с российскими войсками двигаться по Осетии в качестве наблюда­телей. Неожиданное предложение застало Абхазова врасплох, и он был вынужден согласиться. Вне отряда Абхазова из Владикав­каза в Тагаурию возвращался лишь Беслан Шанаев. По поводу та­кого исключения генерал был спокоен, поскольку у Абхазова оста­вался сын Беслана - Азо Шанаев, состоявший на русской воинской службе. Но Беслан спешил в Восточную Осетию, чтобы подгото­виться к обороне на случай военных действий. Здесь нет необхо­димости описывать события, связанные с карательной экспедици­ей Абхазова в Северную Осетию. Сценарий этой экспедиции, как две капли воды, был сходен с экспедицией в Южной Осетии - раз­рушения, кровь, насилие и бессмысленность карательных мер.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/04/reshenija_paskevicha.html Несмотря на отмеченную одинаковость экспедиций, сквозь гус­той дым пушечных выстрелов и пожаров, коими были охвачены села Южной и Северная Осетии, можно было разглядеть одно важное достижение, а точнее - единственное политическое просветление, которое несколько неожиданно пришло к рос­сийскому командованию в ходе карательных экспедиций в Осе­тии. Главным героем военно-политических операций в Осетии стали не генералы Ренненкампф и Абхазов - непосредственные исполнители этих операций, а граф Паскевич, «со стороны» наб­людавший за ходом событий и отчитывавшийся о них перед Пе­тербургом. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Sat, 04 Aug 2007 13:12:30 +0400 Несмотря на отмеченную одинаковость экспедиций, сквозь гус­той дым пушечных выстрелов и пожаров, коими были охвачены села Южной и Северная Осетии, можно было разглядеть одно важное достижение, а точнее - единственное политическое просветление, которое несколько неожиданно пришло к рос­сийскому командованию в ходе карательных экспедиций в Осе­тии. Главным героем военно-политических операций в Осетии стали не генералы Ренненкампф и Абхазов - непосредственные исполнители этих операций, а граф Паскевич, «со стороны» наб­людавший за ходом событий и отчитывавшийся о них перед Пе­тербургом. В этой «рутинной» суете его осенила идея «не водво­рять» в Южную Осетию «моуравства» - «прогрузинскую» форму управления, а вместо них учредить приставства, идентифициро­вавшиеся с российской властью. На начальном этапе, сразу же после завершения экспедиции Ренненкампфа, это новшество явилось полумерой в отношении Южной Осетии, не желавшей находиться в грузинской системе управления. Другим шагом, также достаточно робким, явилось назначение в Южную Осетию российских приставов «преимущественно» из «отставных чинов­ников» русской армии, в том числе грузинских князей, дворян, «знавших осетинский язык». Само по себе приставство, которо­му передавалась местная власть, становилось серьезным огра­ничением для претендентов на феодальные владения в Южной Осетии. Оно подрывало главное звено в феодальной системе -насилие, на котором основывался грузинский феодализм. Уч­реждение института приставства и первые назначения в мест­ную администрацию, однако, явились для Паскевича предвари­тельными мерами организации в Южной Осетии управленческой системы. Судя по документам, главнокомандующий уже после окончания карательных мер вынашивал мысль о решении более фундаментальных задач, связанных с политическим положени­ем югоосетинских обществ. Рассматривая последние как «ис­точник» российско-грузинских противоречий, Паскевич пытался максимально ограничить территорию, на которую бы могли пре­тендовать грузинские князья в Южной Осетии. С этой целью часть Южной Осетии «была причислена» к Горийскому уезду, а другая - передавалась в управление майора Чиляева. В продол­жение этой же идеи главнокомандующий занялся также пересе­лением отдельных югоосетинских сел во внутренние районы Грузии. Максимально сузив таким образом территориальное пространство, которым собирались овладеть в Южной Осетии грузинские тавады, Паскевич сразу же столкнулся с жестким сопротивлением князей. По свидетельству главнокомандующего, «вскоре по покорении осетин, князья Мачабели и Эристави начали делать присвоение их себе в крестьянство». Грузинские тавады, заметив, чем для них грозят действия Паскевича, пытались ока­зать давление на российские власти. Острый конфликт, находив­шийся еще в латентном состоянии, был очевиден. Главнокоман­дующий был к нему готов. Вынашивая планы кардинального ре­шения политического статуса Южной Осетии, он до середины декабря 1830 года никого в них не посвящал. Лишь 12 декабря 1830 года Паскевич обратился в Генеральный штаб и выдвинул вопрос о неправомерных притязаниях князей на югоосетинское крестьянство. Это донесение в штаб стоит рассматривать как пробный шар, запущенный Паскевичем для высших властей в Петербурге; обычно же главнокомандующий доносил военному министру, а последний - императору. Сообщая о притязаниях Мачабели и Эристави в Южной Осетии, Паскевич изложил свои аргументы, согласно которым грузинские тавады не имели пра­ва на что-либо претендовать в Осетии. В частности, главноко­мандующий заявил: «... по сему предмету эпохою вероятности претензии должно принять манифест 1801 года; те же из претендателей, которые до состояния того манифеста по неоспори­мым документам не владели осетинами, само собою, разумеет­ся, не имеют никакого права предъявлять своих претензий».<br /><br />Паскевич хорошо понимал, как сложно будет убедить грузин­ских тавадов, приступивших к феодальному овладению Южной Осетией, в том, что у них нет исторических прав на осетинское крестьянство. Ожидая острую политическую схватку, он поручил советнику экспедиции Яновскому и майору Козачковскому сос­тавить развернутую записку по поводу политического положе­ния Южной Осетии и о конкретных притязаниях на нее со сторо­ны грузинских князей. Записка военных чиновников, представ­ленная Паскевичу в начале июня 1831 года, отличалась глубоким пониманием вопроса и объективностью. Она начиналась с изве­стного нам уже положения о том, что в свое время князья Эрис­тави и Мачабели не являлись феодальными владельцами, а представляли собой эриставов, т.е. управителей, назначаемых «грузинским царем». Напомним еще раз: в персидском государ­стве, в которое входило де-юре Картли-Кахетинское княжество, не было европейской системы аллода, из которой бы вырастало сколько-нибудь крупное феодальное владение. Все тавады, в том числе «грузинский царь», назначались персидским шахом в качестве управителей, не обладавших феодальным правом на владение землей или же крестьянами в российско-европейском смысле. Такое право монопольно принадлежало только шаху.<br /><br />Однако в Восточной Грузии иногда и в Южной Осетии, «грузинс­кий царь», считавшийся главным валием шаха, периодически брал на себя (нередко со ссылкой на шаха) назначение на мес­тах новых управителей, лишая этой должности неугодных ему старых. Яновский и Козачковский указывали на то, как Ираклий II, рассердившись на Эристави, пытавшихся выйти из «персидс­ко-грузинской» формы феодального господства и добивавших­ся приобретения в Южной Осетии феодального владения, лишил их права на управление в Южной Осетии. По Паскевичу, из этого следовало, что при подписании Манифеста о присоединении Грузии к России Эристави не состояли во «владетелях» и не име­ли права состоять в этом статусе. Яновский и Козачковский «до­копались» и до не менее важного обстоятельства: Эристави, при Александре I и Николае I выступавшие в роли «грузинских кня­зей», идентифицируя себя с этническими грузинами (иначе с ни­ми никто не стал бы обсуждать вопрос о феодальных владениях), имели сугубо осетинское происхождение. Под именем «Эриста­ви», начиная с VI в. н. э. и до начала XVII! века, числились предс­тавители разных осетинских фамилий. По сведениям Яновского и Козачковского, с начала XVIII века «эриставы Арагвские были из фамилии князей Сидамоновых» - это одно из исторических родо­вых колен, восходивших к роду Ос-Багатара, прародителя осе­тин. Что касается ксанских «Эристави», то они состояли «из дома дворян Бибилуровых, от коих» происходили «претендатели» на Южную Осетию в XIX веке; осетинская фамилия Бибилуровы (Би­былта) относилась к аланскому царствовавшему роду, однако, потеряв престол, они были высланы в Южную Осетию, где при поддержке князей утвердились «управителями» над местными жителями Ксанского ущелья. Следует заметить, что, несмотря на осетинское происхождение, и Сидамоновы, и Бибылта, ставшие Эристави и «сварившиеся» в грузино-персидском феодализме, стали для осетин подлинными маргиналами, узнаваемыми толь­ко как грузинские князья. Хотя стоило бы помнить, что в отноше­нии к Южной Осетии, если бы даже они являлись в ней «вла­дельцами», а не управителями, они оставались коренными жите­лями. Добавим еще: Бибылта, как ксанские Эристави, благодаря господству грузино-персидского феодализма, полностью усвои­ли идеологию восточного деспотизма, беспрепятственно посту­павшего из шиитского Ирана. Даже Ираклий II, отстраняя их от должности управителей, обвинил «Бибилури», т.е. Бибылта, в «зверствах», чем, главным образом, и мотивировал свое решение. Что же до самих осетин, то они целиком и полностью «Бибилури» причисляли к Грузии и стыдились называть их своими соотечественниками. То же самое относилось к Сидамоновым - Арагвским Эристави, которых также рассматривали как гру­зинских князей. Важно и другое - неровность, а нередко край­няя противоречивость в отношениях между «осетинскими» Эристави, с одной стороны, и грузинским «царем» - с другой. «Осетинские» Эристави, оставаясь «управителями», одновре­менно пытались заполучить в феодальную собственность осе­тинские села и закрепиться в них в положении «сеньора». Именно подобная очередная попытка ксанских Эристави за­кончилась тем, что Ираклий II - сторонник персидской модели феодализма, решительно отказался от услуг поднадоевших ему местных Эристави.<br /><br />На протяжении всей первой трети XIX века ксанские, арагвские Эристави и Мачабели, пользуясь поддержкой российских властей, настойчиво добивались разделения Южной Осетии на феодальные владения и приобретения их в собственность. При этом, замечая как российские власти покровительствуют гру­зинским тавадам, «осетинские» Эристави пытались отторгнуть Южную Осетию от остальной Осетии, дабы в составе Грузии пользоваться теми же привилегиями, коими наделялись грузинс­кие тавады. Особые надежды Эристави и Мачабели возлагали на карательную экспедицию Ренненкампфа, благодаря которой они думали окончательно закрепить за собой всю территорию Юж­ной Осетии. Еще не был завершен разгром осетинских сел, а Эристави и Мачабели, ожидавшие получить должности «моуравов», заявили о своих притязаниях на феодальное владение в Южной Осетии. Размеры владений, на которые они претендова­ли, были столь непомерны, что ими практически охватывалась вся Южная Осетия. Дело здесь доходило до курьезов. Яновский и Козачковский доносили Паскевичу, «что князья Эристовы о претендуемых ими ущельях имеют не весьма верные сведения». Так, в списке «владений» Эристовых указывалось ущелье «Шуацверское», которого в Осетии просто не было. Многие деревни, приводившиеся в том же списке, будто являвшиеся их потомственной собственностью, также не значились на карте Осетии. В осетин­ских ущельях - Магландолетском, Тлийском, Чапранском, Гандасском, Кногском «и других», «на кои Эристовы объявляют претен­зию», по заключению Яновского и Козачковского, не было обна­ружено «никаких следов их управления». Агрессивные устремления Эристовых в Южной Осетии, имевшие энергичную поддерж­ку со стороны «Верховного Грузинского правительства», послу­жили поводом для таких же непомерных феодальных притязаний со стороны князей Мачабели. По свидетельству Яновского и Козачковского, «пример Эристовых подал повод и князьям Мачабе­ли присваивать вновь покоренных осетин, живущих по Большой Лиахве в ущельях Рокском, Дагомском, Урсшуарском, им никог­да не повиновавшихся и не принадлежащих». Столь явная агрес­сия в отношении осетинских обществ объяснялась не только по­литикой грузинских князей, но и российской администрации, по­такавшей во всем местным тавадам. Суть идеологии грузинской экспансии заключалась как раз в том, что на протяжении первой трети XIX века крупные военно-политические события, проводив­шиеся Россией в Закавказье, предназначались «для Грузии и производились во имя Грузии». Именно благодаря этому принци­пу, усвоенному грузинским обществом, стали рождаться идеи о некоем исключительном превосходстве не только над соседними народами, но и над той страной, усилиями которой создавался «кавказский монстр». Это вполне понятная логика общества, дол­гое время находившегося в состоянии угнетенности и неожидан­но освободившегося и получившего право осуществить свою мечту - стать самому «исключительным» и иметь возможность уг­нетать других. Такого рода психология, распространенная среди грузинских тавадов, утверждалась в Грузии в основном в первой трети XIX века. Наиболее заметно она проявилась во время про­ведения карательных экспедиций в Южной и Северной Осетии. Узнав о том, что российские войска открывают военные действия в Северной Осетии, грузинские тавады заранее стали обсуждать вопрос о расчленении североосетинских обществ на отдельные феодальные владения. Яновский и Козачковский доносили Пас­кевичу, что «князья сии», т.е. грузинские, «полагая наверное, что скоро последует покорение осетин и по другую сторону Главного Кавказского хребта обитающих, <b>объявляют уже своею принад­лежностью</b>» те районы, где жители «едва ли знают и понаслыш­ке о существовании сих князей».<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/04/obostrenie_rossijjskogruzinskikh_protivorechijj.html Среди князей, претендовавших на осетинское крестьянство, наиболее влиятельным в 30-х гг. XIX века являлся сенатор, генерал-лейтенант Г.Е. Эристави. Именно он и Верховное правитель­ство Грузии вступили в острую борьбу с Паскевичем по поводу Южной Осетии. В начале июня 1831 года генерал Панкратьев со­общал главнокомандующему о том, что сенатор Георгий Эриста­ви требует, чтобы его родственников - ксанских Эристави «до­пустили к владению несколькими осетинскими ущельями», над которыми установлено российское административное управле­ние. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Sat, 04 Aug 2007 13:13:59 +0400 Среди князей, претендовавших на осетинское крестьянство, наиболее влиятельным в 30-х гг. XIX века являлся сенатор, генерал-лейтенант Г.Е. Эристави. Именно он и Верховное правитель­ство Грузии вступили в острую борьбу с Паскевичем по поводу Южной Осетии. В начале июня 1831 года генерал Панкратьев со­общал главнокомандующему о том, что сенатор Георгий Эриста­ви требует, чтобы его родственников - ксанских Эристави «до­пустили к владению несколькими осетинскими ущельями», над которыми установлено российское административное управле­ние. При этом со ссылкой на Верховное Грузинское правитель­ство и указ Александра I (1803 год) Г.Е. Эристави перечислял осетинские ущелья, на которые претендовали сородичи сенато­ра. Любопытно, что к названиям этих ущелий, имеющим в осно­ве осетинские топонимы, он добавлял грузинское «хеоба», т.е. ущелье: Джамурис-хеоба, Лиахвис-хеоба, Гвидис-хеоба, Шуацверис-хеоба и Маграндолетис-хеоба, Искажая осетинские топо­нимы, воспроизводя их с грузинского языка, сенатор подчерки­вал, что все ущелья «без изъятия принадлежали фамилии князей Эристовых и постороннего владения в оных никогда не было». Генерал Панкратьев, «доискавшись» до более ранних актов, ус­тановил, однако, что, кроме Джамурского ущелья, Эристави не были управителями в других ущельях. Генерал особо отмечал и другое: «притом с вероятностью можно заключить, что при всем снисхождении к Эристовым, здешнее начальство не считало се­бя вправе отдать им то, что еще не было достоянием России». Продолжая эту мысль, генерал Панкратьев пояснял также, что «князья Эристовы», несмотря на то, что они «титуловали себя до сего времени осетинскими помещиками, но владения в этих местах не имели никакого». Он хорошо знал Осетию, в особен­ности ее южные общества, и был уверен, что притязания как Эристовых, так и Мачабели происходят не из того, что они действительно что-то «потеряли» в Осетии, а из стремления зак­репиться в качестве владельцев на значительной территории, принадлежавшей осетинам. В связи с этим генерал Панкратьев вопрос о феодальных притязаниях грузинских князей поставил в плоскость политического решения. Он писал Паскевичу, что пос­ледствия, к которым приведет предоставление грузинским князьям феодальных владений в Южной Осетии, будут тяжелы­ми. После экспедиции Ренненкампфа, - свидетельствовал гене­рал, - «осетины чувствуют...» такую попечительность, что «сами стараются вспомоществовать намерениям правительства» и что «все эти начатки истребятся совершенно, если предоставить» осетин «помещичьему владению».<br /><br />Генерал Панкратьев, основываясь на обсуждениях осетинско­го вопроса в годы правления Александра I, высказывал мысль, ранее часто повторявшуюся: «закоренелая ненависть» осетин к грузинским князьям «простирается даже на весь народ грузин­ский». Напоминая об этом, генерал приводил пример, как осети­ны «составляли заговор», чтобы потребовать от «начальства сменить» им «пристава грузина и назначить на его место чинов­ника из русских». Из этой конкретной ситуации он делал вывод: «при таком расположении» осетин к Грузии «нельзя не ожидать, что отдача сего народа Эристовым, особенно при беспорядоч­ном помещичьем управлении в Грузии, повлечет за собою снова волнения». Занимая принципиальную позицию в вопросе о неп­ризнании за Эристави прав в Южной Осетии на феодальное вла­дение, генерал Панкратьев учитывал также, что уступка княжес­кому роду Эристави повлекло бы «бесчисленное множество по­добных требований, ибо, - подчеркивал генерал, - на опыте из­вестно, сколь притязательны помещики Грузии». Он был уверен, что малейшее послабление в отношении княжеских притязаний приведет к тому, что в Южной Осетии не останется «малейшего участка земли без того, чтобы на оный не явилось» грузинского «претендента». Генерал Панкратьев, следуя этой реальности, от­казал сенатору Г. Эристави, обратившемуся к нему с просьбой о допуске представителей Эристави к управлению осетинскими ущельями (хеобами). При этом он сослался на Паскевича, в ком­петенции которого был подобный вопрос.<br /><br />Когда генерал-адъютант Панкратьев составлял свое донесе­ние на имя Паскевича, последний находился в Петербурге. Было ясно, что вопрос об Осетии в контексте нового административ­ного управления и в свете грузинских феодальных притязаний на югоосетинские общества является ключевым в обсуждениях, которые главнокомандующий на Кавказе проводил с верховной властью в Петербурге. Не случайно, что вслед за донесением Панкратьева последовало распоряжение Паскевича о составле­нии «Проекта всеподданнейшего рапорта графа Паскевича», разработанного тем же Панкратьевым. В «Актах Кавказской ар­хеографической Комиссии», где был опубликован «Проект», со­держится приписка: неизвестно, «был ли» «Проект» «доводим до высочайшего сведения» или он остался на бумаге. Но последую­щие решения, принятые Петербургом по Южной Осетии, не ос­тавляют сомнения, что императорская воля о лишении Эристо­вых права на феодальное владение в югоосетинских обществах основывалась на указанном «Проекте». В связи с этим о послед­нем следует сказать подробнее.<br /><br />Первая часть «Проекта» состояла из истории вопроса, начи­ная с 1802 и до 30-х гг. XIX века - до экспедиции Ренненкампфа. Вторая его часть целиком посвящена притязаниям Ксанских Эристовых и конфликту грузинских князей с графом Паскевичем. В «Проекте» приводилась «Жалоба» князей Эристави, сос­тоявшая из трех пунктов:<br /><br />1. Российским военным чиновникам вменялось в вину, что под предлогом, будто осетины отложились «от повиновения», они направили в Осетию карательную экспедицию - «единствен­но для своих выгод разорили осетин мирных селений...»;<br /><br />2. Российские власти обвинялись в том, что Осетия была разгромлена во имя назначения в ней приставов, от которых осетины угнетены и «отыскивают свободу»;<br /><br />3. Карательные меры Ренненкампфа, - писали князья в Се­нат, - понадобились в Осетии для того, чтобы через приставов «взыскивать» с местного населения «оброк в свою пользу».<br /><br />Жалоба на российских чиновников - участников карательной экспедиции Ренненкампфа, была составлена на русском языке и подана в Правительствующий Сенат. Позже, когда Сенат напра­вил ее в Тифлис, поручая военному губернатору разбиратель­ство, выяснились некоторые подробности: а} когда подписав­шим объяснили, что за «извет» может последовать «самое стро­гое взыскание», то князья, расписавшиеся под жалобой, сосла­лись на незнание русского языка, на котором подавалась жало­ба; б) под жалобой приводились имена всех князей Эристовых, но подписи поставили только двое - Шанше и Шалва, действи­тельно не знавшие русского языка. Подобные явно восточные поведенческие методы мы еще встретим, - они широко практи­ковались среди тавадов, изощренно боровшихся за каждый нез­начительный шаг, ведший их к социальным преимуществам. Важно было другое - тавады, имевшие громкие титулы князей, помещиков, дворян, генералов и пр., на самом деле еще недав­но представляли собой холопов персидского шаха. В абсолют­ном большинстве они вели себя в отношении собственного на­рода, соседних горских народов и российских властей не только как «хищники», но нередко как мелкие «пакостники». Та «жало­ба», которую подали Эристави в Сенат, была признана «изве­том», т.е. ложным доносом, клеветой и, согласно закону от 30 марта 1806 года, наказанию подлежали как подписавшиеся, так и писари. Но суд не смог обнаружить даже писарей, поскольку Эристави «выставили» в этой роли «умерших».<br /><br />Мелкие уловки, с которых начинали свои притязания князья, не были свидетельством их нерешительности перед российски­ми властями. Борьбу за Южную Осетию, начатую князьями, решил продолжить сенатор Георгий Эристов. Последний обрушил­ся, прежде всего, на российское командование, в частности - на генерала Стрекалова, допустившего к приставским должностям и к административной деятельности в Южной Осетии лиц, ранее будто бы состоявших в крестьянской зависимости от князей Эристави. Сенатор, однако, явно допускал неточность - в четы­рех приставствах, образованных в Южной Осетии, приставы бы­ли назначены «из грузинских дворян». Г.Е. Эристави особенно был недоволен тем, что в каждом населенном пункте Южной Осетии был введен институт старшин из самих осетин; старши­ны, помимо прочего, обладали функциями словесных судов, рассматривавших гражданские споры. Предоставление осетин­ским старшинам права на частичную судебную деятельность фактически закрывало грузинским тавадам «социальные подс­тупы» в осетинские села. Крайне возмущенный этим Георгий Эристов жаловался Сенату, что судебная власть в осетинских се­лах досталась «недоброхотам», «эристовским крестьянам». В новой ламентации сенатора «грузинские дворяне», получившие приставские должности в Южной Осетии, также были представ­лены как «феодально-зависимые» от «эристовых люди», «отыс­кивающие свободу».<br /><br />Не менее любопытным является то, как освещал сенатор Ге­оргий Эристов события 1830 года, связанные с карательной экс­педицией Ренненкампфа. Он не затрагивал тему об активном участии грузинских отрядов, в частности, самих эристовских князей, в карательных мерах в Южной Осетии. Но факты препод­носил так, будто бы осетинские крестьяне, по своей воле нахо­дившиеся в зависимости от князей Эристави, были «покорены силою оружия» только российскими войсками. Что же до требо­вания сенатора, то оно заключалось в том, чтобы «удалить» осе­тинских старшин, кои российским командованием привлечены к административно-судебной деятельности, и «отклонить поселен­ную между этими народами мысль, что они могут быть от Эрис­товых свободными». Ставя так вопрос, сенатор Георгий Эристов имел в виду не только осетинских старшин, получивших от ко­мандования судебные функции, но и приставов, приступивших в Южной Осетии к административной деятельности. «Нет прили­чия, нет законного соответствия, - рассуждали Эристовы, - что­бы подвластные им дворяне вроде должностных чиновников могли быть приставами в поместьях их владельцев». Георгий Эристов вносил в Сенат предложение, «чтобы было назначено по сему делу исследование», при этом не исключал свое участие в расследовании всех перемен, происшедших в Южной Осетии после 1830 года. Сенат, в свою очередь, потребовал от Георгия Эристова «список деревень» Южной Осетии, на которые претен­довали князья Эристовы.<br /><br />На требования сенатора Георгия Эристави, ставившего воп­рос о ликвидации в Южной Осетии приставской системы управ­ления и восстановлении для эристовских князей «прав владе­ния» югоосетинским крестьянством, граф Паскевич имел свою четкую позицию. Он считал, что документы, представленные князьями Эристави и признанные «Общим Собранием Верхов­ного правительства Грузии» «действительными», на самом деле состоят из «фальшивых актов». В частности, Паскевич указывал на «список деревень», составленный князьями, на которые пос­ледние претендовали; в нем значилась 61 деревня, при этом об­наружилось, что «список» содержал немалую путаницу. «По сли­чении сего списка с описанием посланного в Осетию чиновника, - писал главнокомандующий, - оказывается оный крайне непол­ным и беспорядочным. Многие деревни пропущены, а некото­рые показаны не в тех ущельях, где они действительно находят­ся». Из этого граф Паскевич делал вывод: «это неведение» в ко­личестве населенных пунктов в районах Южной Осетии, на кото­рые претендовали князья, и ошибочное указание их расположе­ния в ущельях «может служить довольно убедительным свиде­тельством против помещичьих прав князей Эристовых над Осе­тией». Свое объяснение было у графа Паскевича и по поводу его нежелания упразднить в Южной Осетии установленную в ней приставскую систему управления. По мнению главнокомандую­щего, «смена недавно еще определенных приставов произведет на вновь покоренных осетин неприятное впечатление и подорвет последнюю доверенность их к начальству, подав им повод ду­мать, что они могут рано или поздно впасть в руки Эристовым». Мысль о том, что осетины могут быть вновь отданы на произвол грузинским тавадам, графом Паскевичем отвергалась пол­ностью. В связи с этим он напоминал о прошлом, когда «все пра­ва» грузинских князей над «осетинами ограничивались тем, что ни один из сих людей не смел показаться на базарах и в дерев­нях Карталинии без того, чтобы не быть совершенно ограблен­ному от так называемых помещиков; некоторые из этих послед­них устраивали в тесных ущельях укрепленные замки, мимо ко­торых никто из осетин не мог пройти, не подвергаясь опасности лишиться всего имущества; под разными предлогами брали они осетинских детей и потом продавали в разные руки. Подобные действия само собою должны были вооружить против них этот народ, а нищета, от оных происшедшая, продвинула его на воро­вство, разбои и грабежи...» Ключевая фраза Паскевича, отвечав­шего на требования князей Эристовых, состояла в жесткой по­литической формулировке: «...настоящий образ управления на­родами», т.е. осетинскими обществами, «покоренными силою российского оружия и купленными, так сказать, ценою крови рус­ских, должен остаться неприкосновенным...»<br /><br />В связи с острой дискуссией, происходившей между рос­сийским командованием и грузинскими тавадами по вопросу о Южной Осетии, югоосетинские общества в свою очередь предс­тавили документы, доказывавшие неправомерность владения ими со стороны князей Мачабели. Подобные документы, подт­верждавшие свободу осетин от этих князей, поступили к рос­сийскому командованию от 162 дворов.<br /><br />Важно учесгь, что в самом начале 30-х гг. XIX века всплеск фе­одальных притязаний объяснялся не одними правами, которые в свое время Александр I в Южной Осетии предоставил князьям Эристави и Мачабели. На самом деле все обстояло гораздо сложнее. После 1829 года, когда позади оказались войны России с Ираном и Турцией, грузинские тавады, и не только они, но и пре­тенденты на тавадское положение, были охвачены стихией стя­жательства. Главной ценностью в Грузии, неожиданно для них об­ретшей обширную территорию, имевшей свое собственное лихоимствующее правительство, стало дворянское звание, а еще лучше княжеский титул, обеспечивавшие своих обладателей большими площадями земли (свободных земель в Грузии было много!) и получением крепостных крестьян. Канцелярии военно­го губернатора и главнокомандующего были полны тавадскими (и не только тавадскими!) прошениями о титулах, о земле и крестьянах. По данным советского историка Г.В. Хачапуридзе, в Грузии были обнаружены 7 фальшивых печатей царей Бакара, Теймураза, Ираклия II, Георгия XI! и князя Мухранского, коими «подтверждались» тавадское происхождение, «потомственное» владение землей и крестьянами. Вокруг вопросов о феодальных титулах, земельных владениях, крепостных крестьянах и повин­ностях разворачивалось в Грузии мощное общественное движе­ние. Трудно было его отнести к цивилизованному историческому явлению, поскольку в нем гораздо больше содержалось восточ­но-деспотической агрессии, нежели социально-поступательно­го прогресса... Даже для Российской крепостнической идеоло­гии 30-х гг. XIX века требования грузинских тавадов по поводу феодальных привилегий воспринимались русскими чиновника­ми как бесчеловечные и потому недопустимые. Однако напор этих требований был столь высок, что российское командование и гражданское управление явно не справлялись с натиском фео­дальной стихии. Одиночные дворянские обращения, носившие частый и настойчивый характер, сменялись корпоративными требованиями тавадов. Записки от последних ложились на стол командующего чуть ли не ежедневно. В одной из них, подготов­ленной от имени дворянского собрания генералом Багратион-Мухранским, ставились следующие вопросы: а) расширение прав феодалов над крепостными крестьянами; б) установление в законодательном порядке барщины до 3 дней в неделю; в) за­мена натуральных повинностей денежными сборами; г) разре­шение покупать крепостных крестьян в Имеретии. Здесь стоит обратить внимание на пункты «б» и «в», свидетельствовавшие о степени эксплуатации крестьян; если три дня недели посвяща­лись барщинным работам, еще четыре - денежным повиннос­тям, что могло остаться для семьи крестьянина? Не дожидаясь решений официальных властей, тавады, в числе которых было немало мнимых, обрушивались на крестьян. Последние в свою очередь убегали от помещиков. Особенно много беглых кресть­ян было из Южной Осетии, Имеретии, Мегрелии, Гурии. Основ­ным районом, где они поселялись, являлась Алазанская долина (Кахетия); в этом районе, куда часто спускались отряды горцев Дагестана, совершая набеги, тавады боялись появляться - их могли ограбить не только «леки», но и поселившиеся здесь крестьяне. Многие грузинские крестьяне покидали Грузию и перебирались на Северный Кавказ. Сложность положения кре­постного населения Грузии заключалась в том, что крестьянский вопрос, остро стоявший в обществе, просто не рассматривался, поскольку тавадская стихия в заботе о своих привилегиях отодвинула его на задворки. В связи с этим упомянем еще, что Николай I создал комиссию, которой вменялось в обязанность рассмотреть вопросы о правах и привилегиях грузинских феода­лов. Но, как и административные учреждения, комиссия явно не справлялась с бумажным потоком, поступавшим от тавадов. Только по выяснению вопроса о том, кто на самом деле тавад, а кто - «самозванец» с фальшивыми документами, комиссии предстояло исследовать свыше 10 000 документов. Феодальная стихия, охватившая Грузию, являлась сложным, многоаспект­ным социальным потрясением. Оно относилось к разряду фе­номенов, созданных Россией в Закавказье.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/04/zagovor_protiv_rossii.html Одна из составляющих частей грузинского феномена состоя­ла в решительном идеологическом отторжении России, рас­сматривавшейся как «завоеватель Грузии». Главным для тавадской Грузии становилось освобождение от российского полити­ческого и административного присутствия. Вытеснения России из Грузии желали все, несмотря на то, что и грузинский народ, и тавадская знать хорошо понимали роль России в спасении гру­зинского этноса от гибели. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Sat, 04 Aug 2007 13:17:22 +0400 Одна из составляющих частей грузинского феномена состоя­ла в решительном идеологическом отторжении России, рас­сматривавшейся как «завоеватель Грузии». Главным для тавадской Грузии становилось освобождение от российского полити­ческого и административного присутствия. Вытеснения России из Грузии желали все, несмотря на то, что и грузинский народ, и тавадская знать хорошо понимали роль России в спасении гру­зинского этноса от гибели. В памяти и тех, и других были еще живы картины геноцида, связанные с господством персидских кызылбашей и турецких османов. Не стоило объяснять и другое - то, что на протяжении трех десятилетий в длительных войнах с Персией и Турцией ценой крови русских солдат и офицеров соз­давалась в Закавказье новая страна - «Грузия», неожиданно для Петербурга обнаружившая «вкус» к «независимости и свободе». Эти высокие цели, связанные с национальной свободой и неза­висимостью, были бы понятны, если бы они: а) не сопровожда­лись идеологией ксенофобии по отношению к России, «вина» ко­торой заключалась в безумно щедром покровительстве Грузии; б) не преследовали целей установления деспотического режи­ма, рассчитанного на усиление угнетения собственного народа и агрессивных устремлений в отношении народов, окружающих Грузию. Было очевидно, что по своему нравственному состоя­нию грузинские тавады 30-х гг. XIX века ничем не отличались от своих отцов, в 1795 году помогавших кызылбашам Ага-Мухаммед-хана в уничтожении грузинского населения. Отстранение России от политической и административной жизни Грузии так­же понадобилось прежде всего для расправы с собственным на­родом. Приведем только один факт мизантропии тавадов: когда в 1833 году в Гурии крестьяне Хабула, Гогия и Сехния Болквадзе убили тавада Г. Жгентия за то, что последний, выдавая замуж свою дочь, решил сына Гогия Болквадзе отдать в качестве «при­данного», тотчас последовало четвертование всех, кто участво­вал в убийстве Г. Жгентия.<br /><br />Синдром насилия, расправы, жесткого гнета, идеология дес­потии были главными мотивами грузинского дворянского заго­вора, истоки которого совпадают с окончанием русско-турецкой войны 1829 года. В грузинской историографии дворянский заго­вор против России относится к темам, подвергшимся серьезной фальсификации. Долгое время она освещалась в рамках выска­зываний Иосифа Сталина. Определение последнего сводилось к банальному осуждению в духе «феодально-монархического на­ционализма», якобы «не оставившего никакого заметного следа в жизни грузин». Суждения «вождя народов» о дворянском заговоре явно были в отрыве от конкретной истории Грузии. Сталин, поверхностно подходивший к дворянскому заговору, не мог об­ратить внимание на глубокие социальные корни, которые уходи­ли у грузинского тавадства в идеологию персидского деспотиз­ма. Несмотря на это, оценка Сталина, осудившего дворянский заговор, сдерживала грузинских историков, восхищавшихся идеологией тавадизма, не давала им простора для фальши. Поз­же, в 60-е гг. XX века, уже в учебной литературе Грузии о заговоре тавадов появляется «концепция», согласно которой «заговор­щики» «пытались организовать восстание порабощенных цариз­мом народов Закавказья». Вот так просто собственную болез­ненную политическую глупость, ярко выраженную в тавадском заговоре 30-х гг. XIX века, грузинские историки решили припи­сать еще и другим народам Закавказья. Впрочем, перейдем к фактической стороне заговора.<br /><br />В «Актах Кавказской археографической Комиссии» содержат­ся следственные документы, относящиеся к тавадскому загово­ру в Грузии. Судя по ним, в 1829 году, когда Грузия в Закавказье (усилиями России!) заняла привилегированное политическое положение, в Петербурге оживились монархические идеи среди царевичей, в числе которых можно назвать Юлона, Парнаоза (сыновей Ираклия И), Давида, Баграта, Теймураза (сыновей Ге­оргия XII), Дмитрия, Луарсаба (сыновей царевича Юлона), Ильи, Михаила и Окропира (сыновей Георгия XIII). Все они были пре­восходно устроены в России - имели феодальные владения, крепостных крестьян, получали от государства крупные денеж­ные средства. По данным Г.В. Хачапуридзе, только царевич Парнаоз вместе со своей супругой получал в год казенное со­держание в размере 20 тыс. рублей. Напомним, Парнаоз - один из заклятых врагов России, долгое время воевавший на стороне шаха в русско-иранской войне. Еще более одержимым врагом России был царевич Юлон; в этом его превосходил только царе­вич Александр, эмигрировавший в Персию. В любом другом го­сударстве они бы сидели в тюрьме или же были уничтожены фи­зически. Но совершившие злодеяния перед Россией и собствен­ным народом царевичи и тавады были вознесены на пьедестал, несмотря на то, что они не меняли своей идеологии - ксенофо­бии и ненависти ко всему русскому. Додаев (Додашвили), один из первых заговорщиков (ему царевичи обещали княжеский ти­тул), в обращении к царевичу Давиду писал: «Следуй Богу, чтобы возобновилась та же прежняя радость», т.е. в Грузии была бы восстановлена «царская власть». «В мае месяце, - писал Додаш­вили, - будет вызов, изображающий владычество грузин»... До­дашвили мечтал не только о «владычестве грузин». Он продол­жал: «Возьмем в руки мечи и наведем на врагов великий страх...» Поскольку заговорщики врагом №1 для Грузии считали Россию, то автор стиха «великий страх» думал навести на Российскую империю. «Соберем охотников, - писал поэт, - нападем и сра­зимся отважно». Но это еще не вся руссофобия. Додашвили, ожидавший получить княжеский титул, пафосно призывал: «Из­гоним из земли насильно пришедших и опустошающих наше отечество. Пускай идут отсюда и не остаются здесь». Писавший эти строки фактически формулировал основные идеологические установки, которых придерживались заговорщики. Последний призыв к заговорщикам, которым Додашвили завершал свой стих, звучал так - «Стяжайте ум!» Подобный лозунг тавады могли воспринимать только в смысле «корыстолюбиво наживать»(«стяжать»), но не как напрягать свой ум. В отличие от романтических идей учителя Додашвили, царевичи и тавады планы свои пред­ставляли намного прозаичнее и мельче. Так, царевич Окропир, сын Георгия XIII, думал «произвести» против России «возмуще­ние, напасть и овладеть в городе (Тифлисе) главными местами, заградить путь чрез ущелье Кавказское, образовать войско регу­лярное, назначить в оное начальников способом избиратель­ным, а после первого успеха продолжить против русских действия не массою, но шайками».<br /><br />У грузинских заговорщиков имелась четкая внешнеполити­ческая ориентация на Персию; шахская деспотия оставалась царевичам и тавадам социально родственной и хорошо понят­ной, в свое время глубоко усвоенной политической системой. В этой ориентации большие надежды возлагались на царевича Александра, в качестве политического эмигранта находившего­ся у персидского шаха. «Советник Орбелиани» - родной племян­ник царевича - по просьбе заговорщиков направил письмо сво­ему дяде в Тегеран, в котором сообщал, что «князья составляют заговор к изгнанию русских из Грузии и приглашают его прие­хать для содействия в Кахетию». Княжна Тамара, дочь царевича Юлона, собиралась даже выехать в Тегеран, чтобы повести там переговоры с Александром. Не исключалось, при удаче загово­ра, что последний, как сын Ираклия II и старший в роду, мог бы стать наиболее вероятным претендентом на грузинский прес­тол, и тогда бы Грузия вновь вошла в состав Персии. Серьезная роль в привлечении царевича Александра и в поддержке загово­ра, а заодно и шаха, не расстававшегося с реваншистскими пла­нами в Закавказье, отводилась Соломону Размадзе, уезжавше­му в Персию, где ему предстояло находиться при Императорс­кой миссии России. Под прикрытием дипломатической миссии он должен был координировать действия царевича Александра и официальных властей Тегерана с планами заговорщиков. Соло­мону Размадзе поручалось также установление тесных полити­ческих контактов с английской миссией в Персии.<br /><br />Среди наиболее заметных и активных участников тавадского заговора против России были представители князей Эриста-ви. Государственная комиссия по расследованию «Заговора» установила, что «в Карталинии надежды злоумышленников ос­новывались на князьях Эристовых». Указывалось также, что именно они «в заговоре не малым числом участвовали», имели наибольшее влияние среди организаторов антироссийского движения в Грузии. Важно было, что следственная комиссия определила причину столь высокой активности в заговоре эристовских князей - «за отобранные от них Осетии». В загово­ре не участвовал открыто сенатор, генерал-лейтенант ГЕ, Эристов, но трудно было представить, чтобы главный идеолог рода Эристовых, вступивший в открытый конфликт с командо­ванием России и отстаивавший феодальные права в Южной Осетии, остался в стороне от заговора, зарождавшегося благо­даря его близким родственникам. Самыми видными участника­ми заговора из числа Эристовых были Елизбар, Дмитрий и Ге­оргий; сами они отрицали свое участие в заговоре, но другие подследственные заговорщики привели немалые данные, свидетельствовавшие об их в ряде случаев ключевой роли. Не бы­ло ни одного сколько-нибудь серьезного вопроса, который об­суждался заговорщиками, и чтобы в этом обсуждении не зада­вали тон Эристовы.<br /><br />Одной из самых трудных задач, фактически неразрешимой, но остро вставшей перед тавадами, являлись поиски социаль­ной опоры - кого поднять на восстание, на кого опереться в «войне с Россией»? Часто обсуждая эти вопросы, тавадские «ли­деры» не находили на них ответов. Наиболее распространенным вариантом являлся «привод в Тифлис каждым из князей-участ­ников условленного числа своих крестьян, подговоренных и во­оруженных». Российское командование, узнав, что заговорщики рассчитывали на крестьян, справедливо расценили такой план как «мечтательный», «ибо в здешнем крае (в Грузии) крестьяне вообще противны своим помещикам». Следствие также отмеча­ло, что крестьяне «благодарны» российскому правительству, «улучшившему значительно их быт и покровительствующему им в отыскании свободы». В сущности, заговор тавадов был нап­равлен не только против России, но в большей степени и против крестьян Грузии и Южной Осетии, где феодалы собирались ввести свое безраздельное господство. Убедившись в беспо­лезности поисков социальной опоры среди крестьян, заговор­щики надеялись на «содействие татар», т.е. азербайджанцев, оказавшихся вследствие создания «страны Грузия» в составе этой новой закавказской территории. Азербайджанское населе­ние, рассматриваемое тавадами как инородцы, было доведено до крайней нищеты, в силу чего оно «всегда» было готово к «буйству и грабежу». Наконец, тавады для организации «бунта» против России имели в виду «временных пособников в бродягах и черни города» Тифлиса. Но для привлечения последних, как, впрочем, и «татар», необходимы были деньги, «коих, - по заклю­чению следственной комиссии, - заговорщики вовсе не имели». В связи с этим вынашивались также планы нападения «на раз­личные места», где могли храниться государственные деньги, даже разбойное нападение на губернаторский дом. Однако по­добный план оказался нереальным из-за алчной психологии самих тавадов; некоторые из них вместо использования денег на «бунт» замышляли «захватить значительные суммы и скрыться за границу». Долгие обсуждения самых различных планов, свя­занных с «войной с Россией» и «изгнанием русских» из Грузии, не приносили ничего реального, все они оказывались неиспол­нимы. По этой главной причине политическая деятельность за­говорщиков напоминала горный ручей, оживающий под пролив­ным дождем и высыхающий под палящим солнцем. Это замечал даже царевич Александр в Тегеране. Опытный русофоб не наде­ялся на тавадов, зная о том, насколько они изменчивы и как лег­ко их подкупить. Царевич проявлял большой интерес к заговору, однако он особо не втягивался в политические планы тавадов.<br /><br />Заговор грузинских царевичей и тавадов зарождался позд­ней осенью 1829 года. Несмотря на резкие перепады, полити­ческая кульминация его наступила в 1832 году. Изначально было очевидно, что царевичи и тавады, крайне оторванные от нужд страны и народа, легкомысленно игравшие патриотическими фразами, на самом деле исповедовавшие традиционную для се­бя проперсидскую идеологию, предложат друг другу в качестве «восстания» нечто сугубо восточное - что-нибудь из ни'маталла-хийа - шиитского братства, имевшего богатый опыт дворцовых интриг и насильственных смертей. Сценарий для сюжетной кульминации разрабатывали главным образом Елизбар и Дмит­рий Эристовы. Им участливо помогал Евсей Палавандошвили. Эристовы, которым заговорщики поручили разработку «бунта», плана кровавой «затравки», не подозревали, что рядом с ними «усердный» Евсей Палавандошвили рассуждал как истинный тавад: «Что выгоднее - предать заговорщиков или же участвовать в убийствах?» Но сначала о плане...<br /><br />Накануне заговорщики собирались распустить среди народа слух, будто российское командование намерено осуществить набор солдат и что против подобной мобилизации выступили князья. Одновременно собирались объявить от имени грузинс­кого дворянства бал, «на который созвать всех высших и в осо­бенности русских чиновников; в определенный час всех без изъ­ятия сих русских истребить, равно и тех из грузин, кои принялибы их сторону; засим, ударя в колокола, возмутить народ, вынеся к нему иконы из церквей, призвать его на восстание к осво­бождению Грузии и всех вообще в первое время противящихся убивать, несмотря ни на какое лицо». Подобную операцию са­мим заговорщикам трудно было осуществить, поэтому предпо­лагалось, что каждый заговорщик приведет к месту кровавой тризны своих крепостных крестьян. Но, как потом выяснилось, дело до «вербовки» крестьян не дошло, крестьянам были неве­домы «слухи», заранее для них заготовленные. Ничего не узнали о бале, который им готовили грузинские дворяне, и русские чи­новники. Заговорщиков-кызылбашевцев, накануне старательно наточивших кинжалы и сабли, опередил Евсей Палавандошвили, решивший хорошо заработать. 9 декабря 1832 года в сумерках к начальнику штаба Кавказского Отдельного Корпуса генералу Вольховскому явился князь Евсей Палавандошвили и «подал донос о существовании заговора для изгнания русских из Грузии». Доносчик - брат Николая Палавандошвили, являвшегося граж­данским губернатором, признавал свое участие в заговоре, од­нако объяснял это желанием знать все о заговорщиках и «точнее об оных донести начальству». Другое утверждали сами заговор­щики, например, советник Орбелиани считал, что Евсею Пала­вандошвили «нечего было узнавать от других, ибо сам был од­ним из ревностных заговорщиков и зачинщиков, без коего дру­гие и в простые даже суждения не входили».<br /><br />Созданная правительством Комиссия фактически установила все основные события, которыми интересовалось следствие. Документы о них были опубликованы. Оставляя в стороне мате­риалы Комиссии, коих слишком много, обратим внимание лишь на некоторые из них, больше всего относящиеся к нашему пред­мету. Грузинский историк Г.В. Хачапуридзе, изучивший дополнительные данные, ранее не публиковавшиеся, установил, что в заговоре тавадов, когда стали выяснять его мотивации, рефре­ном звучала проблема Южной Осетии, отказ российского коман­дования в признании феодальных прав князей Эристовых над югоосетинским крестьянством. Во время следствия «многие участники дворянского движения 30-х годов» указывали на Эристовых как на главных его виновников. С. Додашвили, идео­лог заговора против России, сообщил: «Я полагаю главным ис­точником заговора всех Эристовых потому, во-первых, что когда мне был объявлен князем Елизбаром Эристовым заговор, упо­мянул отнятие Осетии и говорил, что дядя его сенатор (генерал-лейтенант Г.Е. Эристов) желает того; во-вторых, как известно комиссии, я сам слышал от сенатора еще до объявления умыс­ла, что здешнее правительство притесняет и заставляет их, кня­зей, быть неверными государю императору; в-третьих, я также слышал от Елизбара Эристова, что князья Эристовы были причи­ной водворения в Грузии русского правительства, Эристовы же будут причиной его уничтожения». Концовка приведенного пас­сажа - не более чем тавадский домысел, если вспомнить исто­рию того, как произошло присоединение Картли-Кахетинского княжества к России. Не стоило преувеличивать в заговоре и роль Эристовых, как чуть ли не единственных «генераторов» загово­ра. Наиболее очевидным в заговоре против России являлось проявление необычайно высокой степени концентрации тавадской идеологии, отвергавшей российскую систему феодализма и отстаивавшей проперсидскую модель феодального господства, хорошо знакомую тавадам и открывавшую путь к деспотическим формам угнетения крестьян. Тот же Г.В. Хачапуридзе, перечис­ляя мотивы заговора, указывал, что «не прекращавшаяся кресть­янская борьба против <b>национального</b> и помещичьего произво­ла вынуждала царские власти" России вводить в Грузии «некото­рые наиболее вопиющие формы крепостнической эксплуатации и произвола». Российская администрация, постоянно расши­рявшая права и привилегии тавадов, в то же время опасалась, что восточно-деспотические формы насилия над крестьянами могут привести к массовым антироссийским выступлениям на­рода. Чтобы не произошло самое худшее, командование запре­тило в Грузии и в Южной Осетии продажу людей для вывоза в Иран и Турцию. С этой же целью было отменено моуравство как восточная деспотическая форма управления, при которой моурав наделялся особыми полномочиями, в том числе судебными. Еще при Ермолове крестьянам разрешалось участвовать в тор­гах, если за долги имение помещика подвергалось распродаже. Крестьяне также имели право подавать судебный иск, если счи­тали необходимым оспорить феодальные притязания помещи­ка. При этом до решения суда они, как правило, переставали платить повинности. Эти и другие новшества, проводившиеся российскими властями в Грузии, не только были прогрессивны, но и сближали две разные феодальные системы - грузинскую (персидскую) с российской. Но именно эта задача, которую пы­тались решить российские администраторы, оказалась самой неразрешимой. Ахиллесовой пятой для грузинских тавадов являлся вопрос о принадлежности или непринадлежности к «родо­витому дворянству», открыто и принципиально ставившийся пе­ред ними российской администрацией. Напомним еще раз: в Грузии среди тавадов сохранялась шахская традиция, согласно которой знати и служилым людам раздавали земли не в виде союргаля, т.е. пожалования, а в виде титула - персонального, пожизненного, но не наследственного. Подобная традиция восходила к XVI веку и была введена Сефевидами. Она явля­лась столь значимой для тавадов, что малейшее ее нарушение рассматривалось как покушение на жизненные основы. Не вда­ваясь в «тонкости» этого «таинства» тавадов, российские адми­нистраторы затеяли проверку документов, которые удостоверя­ли подлинность феодального титула. Уже отмечалось, насколько много документов-фальшивок оказалось на руках, многочислен­ность претендентов затрудняла проверку. Лица, традиционно считавшие себя тавадами, а также получившие от российских властей земли и дворянские титулы, болезненно реагировали на медленность процедуры проверки. «Социальный психоз» нагнетался и теми, кто подал властям фальшивые документы и опасался, что будет изобличен в подлоге. Нешуточная борьба вокруг титулов являлась одним из важнейших мотивов, спрово­цировавших заговор тавадов.<br /><br />Мы привели основные факты, связанные с заговором грузин­ских тавадов против России. Долгое время грузинские историки, судя по всему, стыдились этой страницы своей истории и пыта­лись ее преподнести как нечто прогрессивное, как «восстание порабощенных царизмом народов Закавказья». В одном, одна­ко, они были правы - в том, что «идеи, завещанные... руководи­телями заговора, сохранили свое влияние на все время» в пос­ледующей истории Грузии. Идеология русофобии, чуждая гру­зинскому народу, под разными названиями - от «национально-освободительного движения» до откровенного нацизма - будет переходить от поколения тавадов к молодой грузинской торго­вой буржуазии и далее, вплоть до грузинских коммунистов - организаторов теневой и криминальной экономики, в качестве главного политического доминанта. Из-за дикой безнравствен­ности грузинская политическая элита, исповедовавшая в своем абсолютном большинстве идеи ксенофобии и русофобии, будет, как и заговор 1832 года, обречена на оторванность от своего на­рода и на непримиримость со стороны соседей к ее мизантро­пии, чуждой и неприемлемой для народов Кавказа.<br /><br />Как же реагировали российские власти на заговор, ставив­ший целью «истребление русских» «без изъятия...»? По-русски!.. - если коротко: великодушно, простительно и в чем-то унизи­тельно для великой страны, спасшей грузинский народ от исчез­новения. Впрочем, наиболее полно всю русскость, во все време­на терявшуюся перед наглостью грузинской разбойной знати, выразил генерал К.В. Чевкин, выступивший в Тифлисе с речью перед тавадами. «Почтеннейшее благородное сословие», - так обратился русский генерал к тем, кто еще вчера собирался на дворянском балу пустить в ход кинжалы и сабли. Верным было другое: «грузинские князья и дворяне» - «люди безрассудные, не постигающие ни настоящего положения, ни действительных выгод здешнего края; люди, пренебрегшие долгом чести и при­сяги, забывшие всю разницу настоящего благосостояния Грузии от прежнего ея положения... дерзнули умыслить зло, досель среди верных грузин неслыханное, и в преступлении своем... возмечтали завлечь... на восстание против правительства, про­тив России, принявшей грузин как братьев в вере, не пощадив­шей никаких жертв для благоденствия их родины и упрочившей безопасность оной кровью своих сынов». Генерал говорил прав­ду, но не всю... Сердитость его была напускной. Это стало оче­видно, когда он произнес ключевые слова: «Кто повинится чис­тосердечно, тот может ожидать всего от великодушия Его...»<br /><br />Странная политическая дискриминация народов Кавказа бы­ла свойственна правителям России во все времена. Еще недав­но осетинских старшин, не желавших быть в феодальной зависи­мости от грузинских тавадов, но верных подданных России, вез­ли в Тифлис, чтобы в угоду грузинским разбойным князьям пуб­лично казнить, В то же время государственные преступники, ка­ковыми на самом деле являлись заговорщики и по отношению к грузинскому народу, и по отношению к России, фактически не понесли суровой кары и пользовались «великодушием Его». И целая каста так называемой «аристократии», по определению паразитировавшей на собственном народе и на крови России, воспитанной на морали шахской деспотии и страдавшей челове­коненавистнической психологией, благодаря «великодушию Его» продолжала утверждаться в мизантропии, ненавидела и жестоко мстила своему благодетелю.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/06/novoe_prishestvie_v_juzhnuju_osetiju_gruzinskikh_tavadov.html Граф Паскевич, пытавшийся пересмотреть политику российс­ких властей в Южной Осетии, в 1832 году покинул Кавказ. Его сменил барон, генерал Г.В. Розен, менее влиятельный в Петер­бурге командующий. Барон прибыл на Кавказ во время совпа­дения двух главных событий - начала Кавказской войны и «созревшего» заговора грузинской знати. Розену проще и прос­торнее было на Северном Кавказе, где в 1832 году в Гимрах он имел немалый военный успех. Сложнее оказались грузинские дела, в которых многое оставалось подспудным. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Mon, 06 Aug 2007 10:15:43 +0400 Граф Паскевич, пытавшийся пересмотреть политику российс­ких властей в Южной Осетии, в 1832 году покинул Кавказ. Его сменил барон, генерал Г.В. Розен, менее влиятельный в Петер­бурге командующий. Барон прибыл на Кавказ во время совпа­дения двух главных событий - начала Кавказской войны и «созревшего» заговора грузинской знати. Розену проще и прос­торнее было на Северном Кавказе, где в 1832 году в Гимрах он имел немалый военный успех. Сложнее оказались грузинские дела, в которых многое оставалось подспудным. Однако было очевидно, что император изменит политику в отношении гру­зинского дворянства и не станет, как ранее, проявлять интерес к положению грузинского и осетинского крестьянства. Счита­лось, что крестьянское восстание, если даже оно вспыхнет, в новой политической обстановке будет направлено главным об­разом против тех же помещиков, жаждавших в отношении за­висимых людей жестокой мести. Нельзя было не обратить вни­мания и на другое - на готовность Петербурга закрепить в Грузии и в Южной Осетии административные преобразова­ния, которые начинал граф Паскевич. Это происходило в усло­виях, когда грузинские тавады, уверенные в безнаказанности, с новой силой приступали к отстаиванию новых феодальных при­вилегий. К кампании, связанной с «восстановлением» прав на феодальные владения в Южной Осетии, подключились также Эристовы, еще находившиеся под следствием. Они понимали, что заговор, в котором участвовали, непременно повлияет на политику Петербурга и что стратегия этой политики будет в их интересах. Это было видно уже в 1832 году, сразу же после раскрытия заговора. Именно тогда грузинские тавады, еще в 1827 году уравненные в правах с российским «благородным сословием», получили от российского правительства право за неповиновение ссылать своих крестьян на Кавказскую линию, т.е. на Северный Кавказ; ссылке подлежала вся семья, если у крепостного она была. Несколько позже эта практика вводи­лась и в районах бывшей Имеретии, вошедшей в Грузию. Под «впечатлением» от заговора в 1832 году Петербург принял еще одно решение - тавады были признаны единственным сосло­вием, имевшим право на владение и приобретение крестьян. В связи с этим горожане, имевшие крепостных, но не относивши­еся к тавадскому сословию, обязаны были в течение 4 лет про­дать их дворянам.<br /><br />Решения, принятые правительством в отношении тавадов, свидетельствовали о той политической направленности, в русле которой собирался действовать Николай I. Соответственно этому корректировал свои планы и главнокомандующий на Кавказе. Уловив момент, барон Розен взялся решить один из наиболее острых вопросов, волновавших тавадов. Речь шла о том, чтобы в Грузии и Южной Осетии приостановить массовое движение крестьян, вызванное их стремлением получить свободу от дворян. Розен отмечал, что движение крестьян «к отыскиванию вольности» «время от времени» все более усиливается. Он предлагал «всех крестьян, состоявших в Грузии, оставить навсегда в бесспорном владении» за помещиками. Однако провести в жизнь подобную установку главнокомандующего оказалось трудно, и российские власти от нее отказались; запрещение крестьянам в судебном порядке «отыскивать свободу» дало бы грузинским тавадам не­малый повод, чтобы этот запрет распространить и на Южную Осетию, где крестьяне вели освободительную борьбу.<br /><br />Несмотря на откровенную протавадскую политику Петербур­га, рассчитанную на создание в грузинском дворянстве своей социальной опоры, российские власти не очень доверяли гру­зинской знати после 1832 года. Это было особенно заметно, прежде всего, в сфере государственной администрации. Тот же Розен ставил вопрос о приостановлении приема на государ­ственную службу детей грузинских тавадов. Подобное «недове­рие» было особенно важно для Южной Осетии, где князья Эристовы все еще покушались на российскую приставскую систему. Понимая, что грузинские тавады могут вернуться в югоосетинские общества, Розен в 1834 году решил существенно усовершен­ствовать приставство, приблизив его к нуждам самих осетин. Он отмечал отдаленность от Южной Осетии приставств, одно из ко­торых входило в Управление горскими народами, жившими по Военно-Грузинской дороге, три других - в Горийское окружное управление. Наиболее важными для Розена являлись приставства, входившие в Горийский округ, поскольку они относились к территориям, на которые тавады имели феодальные притяза­ния. По его мысли, следовало для этих трех приставств назна­чить главного пристава из российских офицеров, подчинив ему частных приставов из грузинских дворян. Таким образом, пос­ледние оказывались под серьезным контролем и снижался риск, что основные районы Южной Осетии окажутся в феодальной за­висимости от тавадов, в их неформальном административном подчинении. В своих планах в отношении Осетии барон Розен шел еще дальше. Он подчеркивал важное военно-стратегичес­кое и коммуникационное значение Осетии для России, укрепив­шейся в Закавказье. «Один взгляд на карту, - писал Розен в Пе­тербург, - удостоверяет, что земля сия», т.е. Осетия, «во многих отношениях заслуживает особенного внимания правительства. Прочное владычество наше в Осетии решительно разрежет хре­бет Кавказских гор на две части, тогда как ныне одна лишь Воен­но-Грузинская дорога пересекает сообщения между полупокоценными и враждебными нам народами». Главнокомандующий писал, что осетины хорошо сохранили христианские традиции, просят прислать к ним духовных лиц и ходатайствуют об открытии у них школьных училищ. Возвращаясь к вопросу о гражданс­ком управлении, барон Розен думал создать в Осетии свою собственную приставскую администрацию, разместив ее в од­ном из осетинских селений. В этом же селении, где бы сосредо­точилось управление Осетинским округом, он предполагал «уч­редить пост из нескольких казаков». Впервые, таким образом, Розен выдвинул идею об административном соединении всех осетинских обществ, полагая, что такое объединение серьезно укрепит позиции России в центре Кавказа.<br /><br />Вскоре, однако, стало ясно, что в правительственных кругах эристовские князья, дружно участвовавшие в заговоре против России, находят в своих феодальных притязаниях поддержку. Заметив это, барон Розен резко изменил свои планы в отноше­нии Осетии. Он спешил огласить свою позицию по вопросу о правах князей Эристовых на феодальные владения в Южной Осетии. После того, как в 1835 году князья обратились к Розену по поводу своих прав в Южной Осетии, он заявил: несмотря на то, что «князья Эристовы, лишенные прав владения имением ца­рем Ираклием и не владевшие им до издания манифеста 12 сен­тября 1801 года..., права их на означенные осетинские ущелья не подлежат никакому сомнению и розыску». Это мнение главнокомандующего на Кавказе имело решающее значение для Сена­та, рассматривавшего вопрос о правах на феодальные владения в Южной Осетии. В том же 1835 году Сенат принял постановление, согласно которому вопреки другим законодательным ак­там, изданным ранее, Эристовы вновь получали осетинские се­ла в Южной Осетии на правах феодального владения. Это реше­ние авчоматически распространялось и на князей Мачабеловых, также лишенных прав владения в Южной Осетии и ожидавших разрешения вопроса между российской властью и князьями Зристави. Столь «легкое» отношение к правам князей Эристави и Мачабели объяснялось не только поисками социальной опоры у этих князей, но и уверенностью, что с созданием в Южной Осетии приставского управления и приобретением российским командованием административного рычага грузинским тава­дам не удастся более господствовать безраздельно в Южной Осетии. Именно с этим условием Петербург охотно шел на раз­дел Южной Осетии на две сферы влияния - российской власти отводилось административное управление, грузинским кня­зьям - права на феодальное владение.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/06/mest.html Как и ожидалось, грузинские тавады были крайне недовольны тем, что, вернув себе право на феодальное владение, они однов­ременно теряли «право на власть». Российское правительство в какой-то мере приблизило тавадов к своей системе феодализ­ма, согласно которой административная власть целиком при­надлежала государству, а помещику - земля и крестьяне. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Mon, 06 Aug 2007 10:16:37 +0400 Как и ожидалось, грузинские тавады были крайне недовольны тем, что, вернув себе право на феодальное владение, они однов­ременно теряли «право на власть». Российское правительство в какой-то мере приблизило тавадов к своей системе феодализ­ма, согласно которой административная власть целиком при­надлежала государству, а помещику - земля и крестьяне. Гру­зинские тавады настаивали на персидской модели феодализма - в пределах феодального владения обязательная концентрация власти в соответствии с титульным статусом феодала. На этом же стояли князья Эристовы. Понимая, что им сложно будет реа­лизовать в Южной Осетии свое право на феодальное владение, дарованное им российскими властями, Эристовы требовали, чтобы командование отменило в Южной Осетии свою админист­рацию, и полагалось на их властные формы управления. В новых условиях они соглашались на приставскую администрацию для осетин, но не в пределах феодального владения. Требуя ликви­дации приставств в осетинских ущельях, отведенных им, Эрис­товы обратились в очередной раз к Розену. Последний, хотя и не был сторонником создания в Южной Осетии «феодальных авто­номий», как того добивались князья, но все же направил граж­данскому губернатору Палавандову предписание рассмотреть докладную записку Эристовых. Губернатор, в свою очередь, проявляя осторожность, обратился к Горийскому окружному на­чальнику, как к более осведомленному в «местных обстоятель­ствах». Подобное перепоручение являлось для окружного на­чальника достаточно красноречивым и понятным объяснением, чего именно от него ждут свыше. К чести горийского начальника, ответ его на записку Эристовых был объективным и деловым.<br /><br />Напомним, Эристовы просили «уничтожить» - именно это слово использовали они в своей записке - Мало-Шаховское приставство, куда входили осетинские ущелья, отведенные гру­зинским князьям, «чтобы обитающих в оном осетин поручить их помещикам». Такое требование горийский начальник расценил как попытку оторвать «приставства» от «короны», т.е. в югоосетинских обществах ликвидировать российскую власть. Вместе с этим он по отдельным пунктам объяснил последствия, к которым бы привела даже частичная, в пределах одного феодального владения, ликвидация в Южной Осетии приставского управления.<br /><br />1. По описанию окружного начальника, феодальное владение князей Эристовых представляло собой родовое, состоявшее из самостоятельных дворов. Каждый из княжеских дворов был рав­ноправен в пределах общего феодального владения. Окружной начальник отмечал, что между князьями одного рода «никогда не бывает согласия, даже между родными братьями», и если кто-то из них брал у осетин что-то из повинностей, то, как правило, не делился со своими сородичами. Последние, в свою очередь, требовали от тех же осетин «взыскивать гораздо более, нежели первый; третий участник» поступал точно так же, «таким образом разоряя» крестьян и «приводя» их «до совершенной крайности». По мнению начальника округа, пристав должен был бы регулиро­вать отношения князей с крестьянами, не позволяя помещикам доводить зависимых до полного разорения.<br /><br />2. Окружной начальник отмечал, что, редко бывая среди жи­телей осетинских обществ, князья никогда не занимаются граж­данским обустройством крестьян. Их главная и единственная за­бота «о том, чтобы собирать принадлежащие им доходы, скорее и всеми средствами составить себе состояние, нисколько не за­ботясь о пользе народа».<br /><br />3. Подчеркивалось также, что передача осетин в управление помещиков крайне затруднила бы окружному начальнику и дру­гим официальным лицам исполнение их обязанностей - им бы­ло бы сложно действовать через владельцев, поскольку послед­них часто не бывает на одном месте.<br /><br />4. «Помещики, будучи начальниками и владельцами осетин», не только бы усилили поборы, но, по мнению окружного началь­ника, не избежать бы было самых различных злоупотреблений.<br /><br />Получив эти объяснения от горийского начальника, граждан­ский губернатор Палавандов сообщал Розену свою солидар­ность с мнением окружного начальника. При этом ключевой в ра­порте князя Палавандова являлась последняя фраза: «... слабое и безотчетное управление помещиков», на котором настаивали Эристовы в Южной Осетии, «послужило» бы «более ко вреду, да нет закона, на основании коего можно было бы допустить это». Гражданскому губернатору оставалось сказать, что грузинские тавады не желали российского феодализма, основанного «на за­коне», и настаивали на таком феодализме, при котором в руках феодала наряду с повинностями сосредоточилась бы сама власть над крестьянином, т.е. деспотическая форма феодальных отношений. Князь Палавандов сам, являясь сторонником грузи­но-персидской системы феодализма (это подтверждалось учас­тием его родного брата в заговоре 1832 года), писал барону Розену о сохранении приставства, понимая, что в условиях Грузии любой пристав будет «скручен» тавадским разбойным бытом и превратится в огородное чучело. В этом отношении стоит вер­нуться к идее барона Розена о назначении для всей Осетии глав­ного пристава, полагая, что именно такой пристав станет барье­ром на пути грузинскому княжескому засилью. Уточним, однако, что мысль об учреждении в Осетии «главного пристава», как и ожидалось, вскоре отпала; Розен ограничил ее учреждением только главного пристава для части югоосетинских обществ, разместив его в селе Джави. Эту должность занимал русский офицер Васильев. ГВ. Хачапуридзе приводил любопытные дан­ные об этом приставе, фактически оказавшемся в руках грузинс­ких князей. Воспользуемся сведениями грузинского историка и заимствуем значительный пассаж из документа, им извлеченно­го из архива. Но сначала стоит пояснить, что накануне, когда в Южной Осетии стало известно о новой передаче осетин в руки грузинских князей, местные жители решительно заявили: «Если думаете силой заставить нас быть подданными князей Мачабеловых, то скорее погибнем все до последнего, защищая с ору­жием в руках правое дело, но рабами Мачабеловых не будем». От этого заявления до разразившегося в Южной Осетии, в част­ности - во владениях Мачабеловых, восстания прошло немного времени. В связи с этим в Южную Осетию, где обстановка нака­лилась до предела, был направлен генерал Скалон, которому по­ручалось основательно выяснить причины волнения осетин. Обследовав владения Мачабеловых - основной очаг восстания южных осетин, генерал на имя графа Бенкендорфа, шефа жан­дармов России, подал докладную записку. В ней он сообщал (цитируем по ГВ. Хачапуридзе): «... В 1838 году главным приста­вом в Осетии (Южной Осетии - М. Б.) назначен был капитан Ва­сильев, произведенный впоследствии <b>за отличие в майоры</b>. Имея в виду одни собственные выгоды, он не только пристраст­но разбирал частные дела, но даже не платил за службу есаулам и бесплатно разрабатывал дорогу от Цхинвали до Джави, тогда как на это отпускались деньги. Наиболее же потерпел народ от пристрастия Васильева к князьям Мачабеловым, за одного из которых выдал он свою дочь. Он всячески усиливался утвердить и распространить, доныне еще не рассмотренное, помещичье право Мачабеловых над всеми осетинами, живущими в долине реки Большой Лиахвы. До того Мачабеловы редко решались требовать подати по деревням и просто отбирали или продава­ли иногда только тех из осетин, которых удавалось схватить в Карталинии». В приведенном тексте документа говорится о фактах злоупотреблений Васильева, вступившего в родство с грузинскими князьями Мачабеловыми. Эти злоупотребления были довольно распространенными на Кавказе и потому ба­нальными. Сам главнокомандующий барон Розен, как и капитан Васильев, выдал свою дочь за грузинского князя А.Л. Дадиани, благодаря чему последний в 28 лет стал полковником, затем флигель-адъютантом императора, командовал Эриванским полком, а позже был уличен в «неслыханных злоупотреблениях». Но продолжим цитирование документа, обнаруженного Г.В. Ха­чапуридзе, в его наиболее важной части: «при Васильеве же за­вели» из Мачабеловых «управителей и стали взыскивать и увели­чивать налоги, которых бедные осетины, с трудом оплачиваю­щие и казенную подать, решительно не в состоянии выносить, ибо эти налоги по ценности своей составляют на деньги в два го­да по 40 рублей серебром с дыма». В этом абзаце документа об­ращает на себя внимание то, что с помощью главного пристава князьям Мачабеловым, вопреки установкам правительства, все же удалось реставрировать свой собственный грузинский фео­дализм, при котором они вновь стали «управителями» в своих феодальных владениях. Что же до «главного пристава», то он, удовлетворенный» «правом» на злоупотребления, фактически отдал свою власть князьям Мачабеловым, получившим от прис­тава должности «управителей» и по правилам персидских вали приступившим к насильственным мерам собирания непомерных повинностей с осетинских крестьян.<br /><br />Понятно, что деспотический феодализм, обрушившийся на Южную Осетию, вызвал острый социальный протест. Однако ни для главного пристава Васильева, ни для князей он не представ­лял сколько-нибудь серьезной угрозы. Как только посыпались в адрес российских властей жалобы крестьян на князей Мачабеловых, главный пристав направил в Тифлис на имя гражданского губернатора князя Палавандова свой извет о том, что осетины «непокорны русскому правительству, грабят, разоряют соседних осетин. В этом доносе хорошо просматривался «почерк» гру­зинских князей, часто прибегавших к подобной лжи. Но именно она каждый раз срабатывала безупречно. На донос пристава последовало распоряжение главнокомандующего направить в Южную Осетию роту солдат и до 500 человек грузинской мили­ции и «вооруженной рукой» «прекратить беспорядки». Состояв­шаяся карательная экспедиция, кроме крови и разрушений, ни­чего нового не могла принести. Продолжая верить российским властям, жители Южной Осетии в своих «прошениях» писали о том, как грузинские князья «усугубили свои притязания», и тре­бовали мер, которыми были бы «ограждены» от насилия. Однако крестьяне не ограничивались только мирными обращениями к властям. Они вели упорную вооруженную борьбу как с карателя­ми, так и с князьями. В одном из очередных столкновений у осе­тинского села Мзив осетинские повстанцы во главе с Тотразом Тотоевым устроили засаду грузинской милиции, прибывшей сю­да для карательных целей. Во время перестрелки был убит князь Бардзим Мачабели и устроен настоящий бой милиции. Когда же повстанцы были вынуждены отступить, село Мзив подверглось со стороны милицейского отряда и главного пристава Василье­ва разорению. Любопытно, что милиция, как правило, набирав­шаяся насильственно из грузинских крестьян, крайне неохотно шла на карательные действия. В той же экспедиции, направлен­ной в село Мзив, из 200 милиционеров сначала бежало 40, а во время боя еще 27. Пристав Васильев не ограничился разорени­ем Мзива. Карательный отряд он подвел к другому осетинскому селу - Дамцвари. Жители этого села не оказали сопротивления карателям, они покинули свои жилища и ушли в горы. Несмотря на это, Дамцвари также подверглось полному грабежу. К концу 30-х гг. XIX века, по мере того, как укреплялось положение гру­зинских князей, Южная Осетия вступала в один из самых тяжелых периодов своей истории. Она была терзаема господствовавшей здесь грузинской знатью, вступившей в тесный политический союз с российской властью. Местная российская администра­ция - чиновники на уровне приставов и окружных начальников, в сущности, превращались в исполнителей воли грузинских тавадов, с невероятной жестокостью обрушившихся на Южную Осе­тию. Осетинские крестьяне, прибегая к конспирации, платя пи­сарям за услугу, направляли свои жалобы во все инстанции, но в созданном замкнутом круге жалобы уходили в песок. Еще в 1837 г. в Южной Осетии, узнав о том, что в Тифлис приезжает Ни­колай i, решили направить свою делегацию к императору. На­деясь решить вопрос о своей независимости от грузинских князей, южные осетины собрали документы, доказывавшие неза­конность феодальных владений, предоставленных в Южной Осе­тии грузинским тавадам. У нас нет прямых данных, которые бы свидетельствовали о приеме императором осетинской делега­ции, хотя последняя приезжала в Тифлис для встречи с Никола­ем I. Однако есть сведения, что югоосетинским представителям удалось представить императору свои документы. Так, ровно годом позже крестьяне сел Залда и Мириам в обращении к главно­командующему Е.А. Головину писали, что «во время проезда здесь его императорского величества имели счастье принести всеподданнейшую жалобу на чинимые нам притеснения князья­ми Мачабеловыми». Но обращение крестьян к императору не имело никаких последствий, ограничивавших произвол тавадов. В том же письме генералу Головину крестьяне жаловались, что их обращение к Николаю I не возымело действия и они «искали защиты у предместника вашего», т.е. у генерала Розена. Послед­ний, в свою очередь, «поручил горийскому окружному начальни­ку иметь для нашей защиты особое попечение. Окружной на­чальник распорядился дать предписание джавскому осетинско­му приставу с тем, чтобы он принял все меры ограждения нас от притеснений князей Мачабеловых». Когда же дело жителей Зал­да и Мириам дошло до главного пристава, то, как заявляли крестьяне, «все сии меры правительства не укрощают чинимые нам притеснения» и Мачабеловы, явно недовольные обращени­ями крестьян к властям, «утроили свои к нам притязания». При­веденные нами свидетельства крестьян, по поводу их обра­щении с жалобами к российским властям, являлись наиболее типичными для прохождения по инстанциям документов, посту­павших от крестьян. Сложившаяся в условиях тесного взаимо­действия российской администрации с грузинской тавадской знатью государственная бюрократия отличалась своей особой спецификой. Суть ее заключалась в том, что российские власти, постоянно учитывавшие события 1832 года, связанные с загово­ром тавадов, постепенно либерализовали свою политику в отно­шении грузинских тавадов настолько, что позволили последним реставрировать в Грузии восточно-деспотические порядки. Особенно это было заметно в Южной Осетии, ставшей по-насто­ящему открытым полигоном для тавадского деспотизма.<br /><br />В новой политической обстановке, сложившейся в Грузии и Южной Осетии, речь уже шла не об усилении крепостного права и феодального гнета, а о более тяжелых последствиях, сопряженных с господством деспотического режима. Что же до Юж­ной Осетии, то ситуация напоминала то же самое, что пережива­ли грузинские княжества в свое время, находясь под игом пер­сидских и турецких завоевателей.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/06/genocid.html З.Н. Ванеев, один из видных осетинских историков, работав­ший в советское время, когда Южная Осетия входила в состав Грузинской Советской Республики, извлек из исторического ар­хива Грузии ценнейшие материалы о положении Южной Осетии в XIX веке. Однако в условиях советского режима и особой политической подчиненности Южной Осетии грузинской партократии осетинский историк проявлял максимум осторожности, дабы не вызвать неудовольствие у Тифлиса. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Mon, 06 Aug 2007 10:17:53 +0400 З.Н. Ванеев, один из видных осетинских историков, работав­ший в советское время, когда Южная Осетия входила в состав Грузинской Советской Республики, извлек из исторического ар­хива Грузии ценнейшие материалы о положении Южной Осетии в XIX веке. Однако в условиях советского режима и особой политической подчиненности Южной Осетии грузинской партократии осетинский историк проявлял максимум осторожности, дабы не вызвать неудовольствие у Тифлиса. Несмотря на это, сугубо фактологический материал, приводившийся З.Н. Ванее­вым, красноречиво свидетельствовал о разыгравшемся в конце 30-х гг. и продолжавшемся вплоть до начала 50-х гг. XIX веке ползучем геноциде, организованном в Южной Осетии грузинс­кими тавадами. О событиях этого времени, в частности об экс­пансии грузинских феодалов, писал также Г.В. Хачапуридзе. Грузинский историк, имевший национальное «преимущество», описывал факты более смело, нежели З.Н. Ванеев. Пользуясь данными этих историков, дополняя их собственными сведения­ми, еще раз вернемся к характеру социального террора, кото­рому подвергалась Южная Осетия со стороны грузинских влас­тей и княжеской знати.<br /><br />После карательных мер в селах Мзиви и Дамцвари генерал А.А. Скалон, представлявший графа Бенкендорфа, произвел расследование фактов, происходивших в осетинских селах. В докладной записке, поданной шефу жандармов, генерал сооб­щал, что «происшествия, случившиеся в 1838 году в двух осетинских участках Горийского уезда, дают явную идею о том, как местные начальники в преследовании своих частных видов, употребляя во зло свою власть, угнетают народ, встречая сопро­тивление, выставляют его непокорными правительству и ложны­ми донесениями подвигают главное начальство к предпринятию экспедиции». Это донесение генерала, несмотря на свою крат­кость, по своей сути отражало положение вещей, создавшееся в Южной Осетии. Особенно тяжелым для югоосетинских крестьян выдался 1839 год. Из-за засухи он был неурожайным с редкой на юге суровой зимой. Поголовье скота из-за нехватки кормов рез­ко сокращалось. По свидетельству Г. В. Хачапуридзе, «осетинс­кие крестьяне терпели большую нужду и бедствовали... Между тем произволу и притеснениям пристава Васильева не было предела. Были установлены в пользу помещика Мачабели новые налоги и повинности, сбор и выполнение которых стали осущес­твлять при помощи вооруженных отрядов». Схема феодального военно-деспотического господства, воспроизведенного грузин­ским историком, являлась классической моделью, в свое время установленной в Грузии шиитским правительством династии Сефевидов. Особенность ее заключалась в изощренных формах лжи, коварства, насилия и жестокостей - в том, что на языке ци­вилизованного общества называется человеконенавистничес­кой идеологией. Подобная идеология, наводившая страх на крестьян, позволяла функционировать специфической модели феодализма, сложившегося в ряде ближневосточных стран. Крестьяне Южной Осетии, оказавшиеся в безвыходном положе­нии, в 1840 году отправили в Тифлис свою делегацию, состояв­шую из 6 человек. Свою жалобу на главного пристава Васильева и князей Мачабели осетинские делегаты подали гражданскому губернатору - грузинскому князю Палавандову. Последний распорядился арестовать делегатов и отправить их к Васильеву «для производства следствия». Главный пристав Васильев про­держал три недели доставленных к нему делегатов в заключении и отпустил их только после того, как получил от них подписку в том, что они более не будут обращаться к властям с жалобами. Отчаявшееся местное крестьянство, не зная, как защитить себя от произвола, решило задержать трех священников, приехавших из Джави в Чесельтское ущелье. Разместив духовных лиц в селе Мзиви, крестьяне объяснили им, что «Васильев их ограбил, ра­зорил, сделал нищими, что они безграмотны, не знают, кому жа­ловаться на притеснения... и что они, наконец, надеются через священников довести свои обиды до сведения начальника, кото­рый вследствие того и по случаю плена их верно поручит кому-либо разобрать все дело». Пристав Васильев и князья Мачабели, опасаясь, что их произвол и насилие получат широкую огласку, вновь прибегли к испытанному средству - ко лжи. Однако на этот раз ложь была намного серьезней и масштабней. Сообщая рос­сийскому командованию о том, что в Южной Осетии будто бы идет подготовка к всеобщему вооруженному восстанию, прис­тав Васильев, решив напугать тифлисские власти, прибавил, что восстание имеет связи с «египетским пашой», имамом Шами­лем и его мюридами, ориентированными на Турцию. Разумеет­ся, российское командование, достаточно плотно контролиро­вавшее любые связи с Шамилем, не поверило в контакты осе­тинских крестьян с египетским пашой и мюридами на Северном Кавказе. Однако версия о подобных связях, позволявшая напра­вить в Южную Осетию крупную карательную экспедицию, «понравилась» командованию. Главнокомандующий Головин, дове­рившись своим чиновникам и грузинским князьям, в неумеренно приподнятом тоне сообщал военному министру Чернышеву о своем намерении отправить в Осетию карательный отряд. Пов­торяя ложь пристава Васильева, он свое решение мотивировал тем, будто «в Осетии, на южной покатости Кавказа, появились шайки разбойников... возбуждали жителей к неповиновению местному начальству, обнадеживая скорым прибытием Шамиля с многочисленными полчищами для освобождения их от власти нашей». Важно было и другое - то, как формировался карательный отряд и кто направлялся защищать грузинских князей в Юж­ной Осетии, «Дабы положить конец беспорядкам», генерал Голо­вин «назначил особый отряд из 300 человек грузинского гренадерского полка при двух горных орудиях и 300 человек милиции Горийского уезда" и 200 охотников. Кроме того, по «усердию грузинского дворянства Горийского уезда и приставов осетинс­ких», коими также являлись грузинские дворяне и русские офи­церы, было мобилизовано еще 1000 человек, находившихся на содержании самих грузинских тавадов. Всего главнокомандую­щий отрядил 1800 вооруженных, которым поручалось «очистить от разбойников Осетию». Естественно, что подавляющее боль­шинство отряда, состоявшее из грузин, знавших только грузинс­кий язык, было возглавлено грузинским князем, полковником Андрониковым. Ему помогал поручик Навагинского полка князь Эристов. В экспедиции участвовали и князья Мачабели. Как вид­но, это было не столько карательной экспедицией, обычно нап­равляемой для наведения «порядка» среди местного населения, сколько организованным официальными властями нашествием в Южную Осетию грузинских вооруженных сил во главе с тавадами. По плану карательная экспедиция должна была пройти по всем более или менее доступным районам Южной Осетии и дос­тичь центра Осетии - Мамисонского и Царского обществ, распо­ложенных на северных склонах Главного Кавказского хребта: эти два крупных общества в последнее время становились также объектами феодальных притязаний грузинских князей. Отметим еще: исключительность ситуации заключалась в том, что, кроме грузин, ни один из народов Кавказа не получал права не только на то, чтобы совершать экспансию в соседнюю область во имя своих феодальных привилегий, но и на то, чтобы заговорить о сколько-нибудь видимой независимости. В данном случае этно­социальная и этнопсихологическая обстановка, господствовав­шая в Тифлисе, была такой, что могли остро обсуждаться инте­ресы только грузинских тавадов, но ничьи другие на Кавказе. Ге­нерал Головин, один из наиболее талантливых русских генера­лов, зарекомендовавший себя как бессребренник - редкий на Кавказе случай, был в необъяснимом «плену» у грузинской зна­ти. Уверенный в своей правоте, он послал в Осетию грузинские вооруженные отряды, призывая их, чтобы они «жителей обяза­лись переловить и истребить всех их». Головин выражал восторг по поводу того, как грузинскому князю Андроникову и князю Эристову удалось разоружить села, истребить «осетинские шай­ки», «разметать до основания все башни, с незапамятных вре­мен устроенные по осетинским селениям». Головин, вряд ли сколько-нибудь полно представлявший себе Осетию и осетин, судил об осетинском народе со слов грузинских князей. Называя его «диким» и «разбойным», он в доказательство приводил воен­ному министру Чернышеву эпизод, происшедший между его грузинскими карателями и осетинскими крестьянами, боровши­мися с вооруженной агрессией. «Когда от действия горных ору­дий, - писал Головин, - одна из двух башен деревни Багиат-кари была совсем разрушена, а другая обрушилась до половины, то в сей последней несколько человек разбойников скрывались еще со своими семействами без всякой уже надежды к спасению. Пока делались приготовления к окончательному приступу, пол­ковник, князь Андроников, желая спасти семейства преступни­ков, послал сказать им, чтобы они, по крайней мере, выпустили женщин и детей, но осажденные в башне отвечали, что они дав­но уже обрекли себя на смерть и назначили эту башню своею мо­гилою; семейства же их пусть лучше погибнут вместе с ними, чем достанутся в руки врагам... После этого не оставалось уже никаких средств к спасению несчастных жертв, разделивших одинаковую участь с преступниками. При отчаянном сопротив­лении осажденных, дабы не терять людей, башня предана была огню посредством брошенных во внутренность оной гранат и зажженных пучков соломы». О разрушениях башен и расправе над жителями Багиат-кари генерал Головин писал в Петербург со слов грузинского князя Андроникова. В описании последнего, воспроизведенного главнокомандующим, была очень важная деталь, свидетельствовавшая о явной лжи, с которой грузинский князь доносил командованию о событиях в Южной Осетии. В частности, это касалось башни, где укрылись вместе с семьями защитники деревни Багиат-кари. По словам князя Андроникова, будто бы желавшего спасти женщин и детей, к князю Эристову для переговоров вышел из башни один из ее защитников, но другие «преступники», якобы не желавшие сохранить своих жен и детей, «несколькими выстрелами» убили своего же парламентера, стоявшего «в дверях башни». Но в башне, являвшейся фа­мильной, находились только Тотоевы и было <b>невероятно</b>, чтобы к карателям вышел для переговоров их представитель и они же, Тотоевы, «несколькими выстрелами» расправились со своим же сородичем, ведшим переговоры.<br /><br />Вчитываясь в донесения генерала Головина по поводу воору­женного вторжения грузинских воинских формирований, про­шедших огнем и мечом Южную Осетию и достигших Мамисонского и Нарского обществ, хорошо заметен интонационный «фальцет», уличающий их автора в откровенной фальши. На эту особенность рапортов главнокомандующего, скорее всего не ожидавшего, что отряды грузинских князей развернут столь масштабные военные действия, обратили внимание в Петербур­ге. Об экспедиции, ставшей известной на Кавказе, немало гово­рили и среди российских гражданских и военных чиновников. Так, член Совета Главного управления Закавказским краем статский советник Легкобытов, выезжавший в Осетию по вопро­сам школьного образования, поведал самому Головину о пот­рясших советника событиях в Южной Осетии «совершенно с но­вой точки зрения». Это касалось не только самой экспедиции, но и суда над осетинами, разбойности князей, их чрезмерных по­винностей и пр. Генерал Головин, обеспокоенный тем, что дикие репрессии, устроенные грузинскими князьями в Южной Осетии, становятся известными слишком большому кругу официальных лиц, решил объясниться перед Петербургом. Упорно повторяя свои первые донесения касательно югоосетинских событий, он затронул также сведения о них, которыми располагал Легкобы­тов. Последнего Головин обвинил в том, что статский советник перешел «за пределы возложенного на него поручения» и «ув­лекся предметом, роду службы его не принадлежащим и не свойственным». Генерал утверждал, что Легкобытов, «при всем избытке доброй воли, не мог составить себе правильного» о со­бытиях в Осетии «понятия». В то же время главнокомандующий брал на себя новую проверку фактов, связанных с военным втор­жением грузинских войск в Осетию. Вскоре Головин получил от военного министра Чернышева сообщение о том, что Николай I ознакомился с его дополнительными объяснениями и посчитал, что вместо «бесплодной переписки» ждет «исследования всех злоупотреблений», допущенных в Осетии.<br /><br />Тщательное расследование карательных мер, состоявшихся с августа и до конца декабря 1840 года в Осетии, закончилось к началу лета 1841 года. С его итогами сначала ознакомился Нико­лай I, затем отдельным отношением о них был поставлен в изве­стность главнокомандующий на Кавказе генерал Головин. Оста­новимся на отдельных положениях правительственного рассле­дования по поводу организованного грузинскими тавадами во­оруженного геноцида в Южной Осетии.<br /><br />Генералу Головину напоминалось, что по новому «Положе­нию», принятому 10 апреля 1840 года по всему Закавказскому краю, Осетия вошла в состав Горийского уезда Грузино-имере­тинской губернии». По этому же «Положению» было предписано руководствоваться в крае «общими законами Империи» с учетом местных условий. Согласно этим законам, «беспорядки, подоб­ные бывшим в минувшем году в Осетии, должны» быть прекра­щены «обыкновенными полицейскими мерами». В расследова­нии подчеркивалось, что «в отношении Осетии ни в прекраще­нии случившихся там беспорядков, ни в суждении виновных в том лиц, ни в даже наказании их, не были нисколько соблюдены правила, предписываемые Положением 10 апреля 1840 года». Военный министр Чернышев писал генералу Головину о нема­лом «удивлении» императора по поводу «побудительных при­чин», послуживших для карательного вторжения в Осетию. По представленным Николаю I «бумагам», «в Осетии не было ни общаго восстания, ни бунта, ни даже значительных беспокойств, а происходили только частные разбои, грабежи и в некоторых местах неповиновение властям, возбужденное... притеснения­ми приставов и в некоторых местах даже прекращенное личным присутствием уездного начальника». Особое внимание император обратил на наказания, которые применили каратели к жителям Осетии, оказавшим вооруженное сопротивление грузинским войскам. В связи с этим заметим, что, поданным Г.В. Хачапуридзе, «в пример и страх другим в Джави было повешено 2 осетина, 70 человек арестованных содержались в тюрьме в г. Гори. Из них на­казаны были 7 человек (сосланы в Сибирь, предварительно прогнаны сквозь строй по 8 раз), 25 умерли, 8 освобождены на поруки, а 30 человек находились в таком положении, что не в си­лах были вынести строгого наказания: 11 из них лежали в лаза­рете, некоторые на краю гроба. Скудное содержание, теснота и нестерпимый тяжелый воздух в арестантской привели их в это положение». Грузинский историк, приводивший эти данные, ос­новывался на расследовании начальника VI жандармского окру­га генерала Скалона, также участвовавшего в работе правитель­ственной комиссии, созданной по военным преступлениям в Южной Осетии.<br /><br />Николай I считал незаконными меры наказания, которые бы­ли применены к местным жителям Южной Осетии. Особенно это касалось «смертельных приговоров». Император напомнил, «что смертная казнь должна быть допускаема только в одних чрезвы­чайных случаях, сколь возможно редко и не иначе как по самом строгом и внимательном исследовании вины преступника». В замечаниях императора подчеркивалось, что в Южной Осетии были допущены «важные отступления» от закона, согласно кото­рому принято применение смертного приговора. Столь же неза­конными Николаем I были признаны и другие меры наказания. В частности, это относилось к применению шпицрутенов. Соглас­но действовавшим военно-уголовным законам, предписывалось наказывать шпицрутенами не более трех раз через тысячу чело­век. Наказание сверх этого допускалось «только в одних чрезвы­чайных случаях», но «никоим образом не более 6 раз». Импера­тор винил генерала Головина в том, что его военные (князья Анд­роников, Эристов и др.) «предписывали осетин наказывать шпицрутенами через тысячу человек по 5-ти, 6-ги и даже по 8-ми раз». Император выражал свое удивление, что высшее командо­вание на Кавказе утвердило подобные меры наказания. На са­мом деле многие меры наказания в отношении осетинских крестьян Южной Осетии «сначала были приведены в исполне­ние, а затем узаконены» командованием в Тифлисе. Что же каса­ется процедуры применения шпицрутенов, то было очевидно, что каратели, вторгшиеся в Осетию, заведомо знали - после 6-8 тысяч ударов шпицрутенами, если тут же не наступала смерть, то все равно человек умирал медленной смертью. Император выражал свое особе недовольство тем, что «из 70-ти осетин, содержащихся при Горийской гауптвахте с августа месяца, умерло 25 человек, а 3 найдены в таком сильном изнеможении, что не могли даже вынести строгого наказания».<br /><br />Несомненно, что внимание Николая I к событиям в Южной Осетии и его явно негативная реакция по поводу карательных мер, принятых в отношении местного населения, имели важное значение. Но и в донесениях генерала Головина, и в материалах правительственной комиссии, и в замечаниях (даже обвинениях!) императора умалчивалась одна и та же тема - причастность грузинских князей и их вооруженных отрядов к организованному геноциду осетин, к масштабным разрушениям сел, к «истребле­нию» мирных жителей, предпринятому в ходе вооруженных пог­ромов. Когда же разбирательство югоосетинских событий дошло до выявления главных виновников, то были упомянуты лишь име­на пристава Васильева и грузинского князя Джавахова. При этом поручалось генералу Головину расследовать степень их вины, предварительно отстранив их от каких-либо должностей. Рассле­дование геноцида в Южной Осетии продолжалось, оно затяну­лось вплоть до января 1844 года. Судя по всему, дальнейшее рас­следование происходило в секретном режиме. Открыто же оно велось в связи с делом пристава Васильева, князя Джавахова и пристава Пурцеладзе. Естественно, что продолжавшееся след­ствие могло вскрыть такие тяжкие преступления, совершенные в Южной Осетии, что оно серьезно угрожало всем организаторам жестокой расправы над осетинским населением. Ясно было и другое - главными свидетелями происшедшего были приставы Васильев и Пурцеладзе, с самого начала и до конца находившие­ся в гуще событий. Их показания помогли бы выявить главных инициаторов вторжения в Осетию, но при довольно странных и невыясненных обстоятельствах - очевидно, «ко времени» - ни Васильева, ни Пурцеладзе в живых не оказалось. Не исключено, что отставка главнокомандующего генерала Головина, состояв­шаяся осенью 1842 года, была связана также не столько с неуда­чами в Кавказской войне (вины генерала Головина в этих неуда­чах не было, об этом хорошо знал император), сколько с военны­ми преступлениями, допущенными в Осетии. Еще летом 1841 года генерал Головин получил секретное предписание от военного министра о том, чтобы «для доклада» императору было сообще­но - «что будет найдено по следствию о поступках (читай: прес­туплениях - М. Б.) бывших осетинских». Вполне возможно, что в течение года Николай i успел получить дополнительные сведения о вооруженной агрессии грузинских тавадов, вторгшихся в Южную Осетию. Но с отставкой Головина проблема дальнейше­го расследования событий в Южной Осетии не была снята. Военный министр потребовал от генерала А.И. Нейдгардта, сменившего Головина в должности командующего Отдельным Кавказским корпусом, продолжить эту работу. Новый главноко­мандующий, не связанный с какими бы то ни было решениями по осетинским событиям, как то было с Головиным, продолжил бо­лее беспристрастное расследование вооруженного погрома в Осетии. Завершив дело, в январе 1844 года генерал Нейдгардт в секретном письме сообщал военному министру Чернышеву о главных виновниках организации карательного похода в Осетию. Основным из них был признан пристав Осетии. Нейдгардт счи­тал, что именно его «ложные и преувеличенные донесения... о неповиновении осетин правительству были поводом снаряже­ния» в Осетию «экспедиции и всех неприятных последствий оной". Также было признано, что пристав Васильев, «управляя Осетиею, он слишком пристрастно действовал к стороне князей Мачабели, тамошних помещиков и тем возбудил общее против себя негодование». Обвинялись также князья Мачабели, осо­бенно двое из них, находившиеся «при отряде войск, ходившем в Осетию». Они «отбирали насильно у жителей скот», князья свое насилие объясняли тем, что они «пользовались случаем взыс­кать с своих крестьян подати, которых они не давали им добро­вольно». Стоит подчеркнуть: разбой и расхищение имущества крестьян во время вооруженного вторжения в Южную Осетию -еще одна важная черта персидско-грузинской модели феода­лизма, предполагавшей посредством государственной подде­ржки и жестокого насилия реализовать свое право на феодаль­ное господство и взимание повинностей. Для грузинских князей и их вооруженных отрядов события 1840 года в Южной Осетии -это не только картины прошлого, когда грузинские тавады сов­местно с шахскими отрядами «собирали повинности» с грузинс­ких крестьян, но и новая действительность, при которой те же та­вады в лице российской государственной власти получили воз­можность продолжить знакомую им практику. Несомненно, нельзя было не обратить внимания на принципиальные различия двух разных моделей феодализма - российского и грузино-пер­сидского, противоречивость которых уже отмечалась; недоволь­ство Николая I карательными мерами в Южной Осетии - одна из ярких иллюстраций этих противоречий. Вместе с этим сказывалось и другое - то, что по своей социальной сути две разные мо­дели феодализма, несмотря на отличия, имели общий «фунда­мент», на котором базировалось сотрудничество российского самодержавия и грузинских тавадов. Пристав Васильев сравни­тельно легко адаптировался к традиционной тавадской идеоло­гии и ничем особенным уже не отличался от князей Мачабели, с которыми вступил в семейное родство. То же самое следует ска­зать о карательной экспедиции 1840 года - в ней сотрудничали российско-грузинские вооруженные отряды, действовавшие на одной и той же социально-исторической «поверхности». Кроме того, если для грузинского феодализма персидский деспотичес­кий механизм представлялся вполне «свежим» и работающим, то у России был свой особый татаро-монгольский «историко-деспотический» след, который так или иначе обуславливал дли­тельность господства в стране крепостничества; тот же Петр I, пытавшийся сблизить Россию с Европой, создавал заводы и фабрики, приписывая к ним крестьян и тем самым углубляя и расширяя крепостничество. Уместно напомнить и другое - Рос­сийское государство XVI-XVIII вв., по справедливой оценке Г.В. Плеханова, напоминало по своему политическому устройству азиатско-деспотические режимы. Перечисление этих важных «штрихов» политической истории России можно было бы про­должить, но и из упомянутого видно, что у России и Грузии было предостаточно «феодальной общности», чтобы состоялось их совместное господство над грузинским и осетинским крестьян­ством. Именно эта «общность», периодически доходившая до социального родства, сказалась на итогах трехлетнего рассле­дования военных преступлений, совершенных в 1840 году гру­зино-российской карательной экспедицией в Южной Осетии. Подводя их, генерал Нейдгардт, возглавлявший российское ко­мандование в Тифлисе, обращался к военному министру Черны­шеву - «... не изволите ли признать возможным дело это», т.е. итоги расследования карательной экспедиции в Южной Осетии, «в настоящем его положении, оставить без дальнейших послед­ствий, так как восстановление оного в порядке судебного разби­рательства, при успокоении теперь Осетии и принятых началь­ством к поддержанию там порядка мерах, по мнению моему, не было бы удобно, возбудив воспоминание о событиях, имевших в свое время неблагоприятные впечатления». Тайный советник Позен сообщал позже генералу Нейдгардту, что Николай I «одоб­рил это мнение» главнокомандующего.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/07/perekhod_ot_polnomasshtabnogo_genocida_k_melkopomestnomu_terroru.html Грузинские тавады, в особенности князья Мачабели и Эристави - непосредственные участники карательных мер 1840 года, вни­мательно следили за расследованием, которое велось по собы­тиям в Южной Осетии российским командованием. Они не мог­ли не обратить внимания на то, как при выявлении главных организаторов геноцида в Осетии власти сузили круг виновных, и на то, какая была проявлена осторожность в отношении грузинской знати, участвовавшей в вооруженном походе против осетин. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Tue, 07 Aug 2007 12:47:04 +0400 Грузинские тавады, в особенности князья Мачабели и Эристави - непосредственные участники карательных мер 1840 года, вни­мательно следили за расследованием, которое велось по собы­тиям в Южной Осетии российским командованием. Они не мог­ли не обратить внимания на то, как при выявлении главных организаторов геноцида в Осетии власти сузили круг виновных, и на то, какая была проявлена осторожность в отношении грузинской знати, участвовавшей в вооруженном походе против осетин. Да­же князь Андроников, осуществлявший командование всей ка­рательной экспедицией, - под его руководством происходили разрушения сел, истребление мирных жителей, - не был упомя­нут среди тех, кто совершал в Южной Осетии преступные действия. В то же время высшее начальство в Тифлисе и тавадская знать, господствовавшие в Южной Осетии, стали намного осторожнее, но вместе с тем изощреннее в формах своего то­тального насилия, применявшегося в отношении осетинского крестьянства. Здесь, в Тифлисе, серьезное значение придали, может быть, не столько самому расследованию событий в Юж­ной Осетии, сколько отставке Головина, которую, конечно же, связывали с вооруженным погромом осетинских крестьян. Этот факт, как, впрочем, и судьба приставов Васильева и Пурцеладзе, неожиданно ушедших из жизни, были немалым поводом, чтобы изменить тактику деспотических мер, направленных на усиление феодального гнета над югоосетинским крестьянством. Важное значение в этом имело и предписание главнокомандующего, согласно которому князья Мачабели, кои также обвинялись в ка­рательных мерах, были «удалены от личных распоряжений по имению», поступавшему теперь под административную «опеку». Это решение генерала Нейдгардта, вытекавшее из распоряже­ний Николая I, формально ставило грузинских князей, имевших феодальные владения в Южной Осетии, в положение жесткого контроля; новые серьезные отступления тавадов от российских законов на территории своих имений могли послужить поводом для перевода крестьян в разряд «казенных», что одновременно бы являлось передачей имения в государственную собствен­ность. Создавшаяся для грузинских тавадов в Южной Осетии обстановка «уводила» их методы эксплуатации крестьян за пре­делы открытой и «законной» крепостнической доктрины. Отныне жестокости и насилия, представлявшие собой основной инстру­ментарий феодального господства в Южной Осетии, в какой-то мере переходили в «полуподпольное занятие», и организация карательных экспедиций, которыми широко пользовались гру­зинские князья, подпадала под контроль Петербурга. Перест­ройка тактики, происходившая среди князей, захватила также административные и судебные учреждения, состоявшие глав­ным образом из грузинских чиновников. Так, грузинский князь Джавахов, состоявший участковым заседателем Горийского уезда, ранее с приставом Васильевым занимавшийся преступной деятельностью и за это отстраненный от должности, был отправ­лен в глубь Осетии - в Нарское общество, где он продолжил свои лиходейства. По свидетельству жителей Нарского прихода, «прелюбодействовал не только с приличными себе, но и с женщинами в преклонных летах». Вместо исполнения своей прямой службы занимался провокационной политической деятель­ностью: «начал в короткое время стращать народ, что» осетины будут «разорены от государя, посему народ начал бояться». Князь Джавахов требовал, чтобы местные жители содержали его и людей, с ним находившихся. «В короткое время начал брать страшные взятки, о которых при сем доносим», - жаловались крестьяне. Старейшины Нарского общества единодушно приня­ли решение «удалить» Джавахова «от нашей волости». Судя по свидетельству самого князя, «удаление» его происходило на­сильственными методами, заставившими участкового заседате­ля укрыться в боевой башне. Дело здесь дошло до серьезного волнения, в котором приняли участие до 500 человек. Хозяева башни, где укрылся князь Джавахов, согласно осетинскому обы­чаю были вынуждены защищать блудного заседателя, народ же требовал, чтобы он немедленно был вызволен из башни и выг­нан из Осетии. Обстановка настолько накалилась, что ворвавши­еся в башню люди собирались учинить над князем физическую расправу, но помешали им священники. В конце концов Джава­хов был выдворен из Нара, но он вновь осел в Джаве, где ранее «сотрудничал» с приставом Васильевым. Добавим: еще летом 1841 года военный министр Чернышев предписывал генералу Головину, тогдашнему главнокомандующему, чтобы князь Джавахов был «немедленно удален» от «должности» и чтобы «не воз­лагать на него никаких поручений», «и не определять ни к каким должностям». Но князь Джавахов нисколько не пострадал ни при генерале Головине, ни при преемнике последнего. Напротив, генерал Нейдгардт, хотя и был вынужден убрать Джавахова из Нарского общества, но остался недоволен волнением местных крестьян. Он доносил военному министру Чернышеву о том, буд­то «появилась в Осетии разбойничья шайка и грабежами своими начала беспокоить Горийский уезд». За этим последовало дру­гое сообщение Нейдгардта - о ликвидации "полицейскими средствами» осетинских «шаек». Сообразно своему негативно­му отношению к крестьянским волнениям, главнокомандующий сменил осетинского окружного начальника и на эту должность назначил отставного поручика Смиттена, известного «безрас­судной вспыльчивостью своего нрава». Новый окружной началь­ник брал на себя задачу «полной ликвидации крестьянских волнений в Осетии». По данным З.Н. Ванеева, уже 7 февраля 1843 года в нарушение закона о карательных экспедициях и рас­поряжений императора окружной начальник Смиттен возглавил отряды войск и милиции и совершил в Осетию вооруженный по­ход, в результате которого «участников» крестьянских волнений «он одних перебил, других - захватил в плен». На этот раз собы­тия развивались в селе Згубир, относившемуся к 1-му Осетинс­кому участку. Сам Смиттен, доносивший о них, считал, что в этом селе укрылась «одна из самых главных шаек осетинских разбой­ников», против которой ему пришлось применить вооруженную силу, На самом деле все было гораздо проще окружной на­чальник решил защитить князя Кайхосро Мачабели, получивше­го ранение во время крестьянского волнения, и с этой целью применил к восставшим оружие.<br /><br />В 1843 году политическая обстановка в Осетии заметно нака­лилась. Во многом она объяснялась нацеленностью окружного начальника на борьбу с крестьянскими волнениями. Эту направ­ленность Смиттена сразу же заметили как приставы, так и гру­зинские князья и помещики. Их издевательства и насилие не имели предела. В январе 1843 года житель деревни Схалтба «осетин Иван Меладзе» подал жалобу на участкового заседателя Кущевского, занимавшегося следствием над «разбойнической шайкой», во время которого применил к осетинке «вдове Марияме Меладзаевой» жестокие пытки. Согласно описанию, «по приказанию заседателя Кущевского вольнонаемный переводчик его, Георгий, держал вдову Мариям за руку, а Кущевский, взяв из камина большой деревянной ложкой горящих угольев и, положа ей на ладонь, раздувал таковые сам на руке ее, от чего причине­ны ей раны, так что она, Меладзе, и до сего времени не может владеть двумя пальцами». Этот факт подтверждали свидетели, -слышавшие вопли женщины от истязаний Кущевского и при вы­ходе ее после того видели жестокие на руке ее от ожога раны». Это же засвидетельствовал уездный врач, лекарь Зубилов. Уста­новив, что следствие Кущевский проводит с применением пыток, уездный начальник Забелин спрашивал управляющего гражданской частью генерала князя Чавчавадзе: «... продолжать ли мне производством и окончить начатое по упомянутому пред­мету следствие или нет?» В тех условиях, в которых оказались осетинские крестьяне, вопрос был вполне уместен. Уездный на­чальник, знавший ситуацию, глубоко сомневался, что власти в Тифлисе (в частности - князь Чавчавадзе) будут серьезно зани­маться делом о применении пыток, распространенных в практи­ке не только следователей, но и князей.<br /><br />Дело Мариям Меладзе, однако, раскрыло еще одну страницу, свидетельствовавшую о жестокой тирании, в которой оказалось осетинское крестьянство Южной Осетии. Как выяснилось, гру­зинские князья, получившие после 1835 года феодальные права на владение крестьянами в осетинских обществах, обзавелись собственными тюрьмами и стали мстить местному населению за неповиновение. В тюрьмах, ими учрежденных в Южной Осетии, крестьяне подвергались жестоким пыткам. В ряде случаев они напоминали тюрьмы, создававшиеся по классическим канонам деспотических режимов стран Востока. Одна из распространен­ных на востоке традиций - к узникам, привязанным цепями, бро­сали ядовитых змей, жаливших своих жертв. После 1835 года та­кие тюрьмы князья Эристовы и Мачабели стали возводить в Юж­ной Осетии. Путешественник, посетивший одну из таких темниц в Ксанском ущелье, видел в ней заржавевшие цепи, разбросан­ные человеческие кости и черепа, в которых гнездились ядови­тые змеи.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/07/igra..._s_otrublennymi_golovami....html В декабре 1844 года наместником Кавказа и главнокомандую­щим Отдельным Кавказским Корпусом стал М.С. Воронцов. При жизни и после нее о нем высказывались по-разному - одни его подвергали жесткой критике, другие воскуряли ему фимиам. В какой-то мере и критики, и льстецы были правы. Не стоит забы­вать, «наместник Кавказа» по определению не мог быть похожим на «Новороссийского генерал-губернатора» - должность, которую М.С. Воронцов долго занимал. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Tue, 07 Aug 2007 12:48:36 +0400 В декабре 1844 года наместником Кавказа и главнокомандую­щим Отдельным Кавказским Корпусом стал М.С. Воронцов. При жизни и после нее о нем высказывались по-разному - одни его подвергали жесткой критике, другие воскуряли ему фимиам. В какой-то мере и критики, и льстецы были правы. Не стоит забы­вать, «наместник Кавказа» по определению не мог быть похожим на «Новороссийского генерал-губернатора» - должность, которую М.С. Воронцов долго занимал. Кавказ всегда был особым районом, перекраивавшим «своих героев». Европеизированный род Воронцовых внушал Михаилу Семеновичу, одному из своих ярких представителей, аристократическую нравствен­ность, о которой наместник любил напоминать на Кавказе своим собеседникам. Гордость за свой род и высокая нравствен­ность, проявившиеся у Воронцова на Кавказе, были, однако, причиной того, что в нем в лихолетье кавказских событий углуб­лялась внутренняя противоречивость; именно здесь, на Кавка­зе, благодаря этой противоречивости усилятся в портрете наместника две главные краски - белая и черная. Эти две краски преобладают в этом портрете и в наше время, когда оценивают деятельность наместника, хотя Воронцов представлял собой на Кавказе слишком сложное явление для столь скудной палитры.<br /><br />Отличительной чертой наместника и нового главнокомандую­щего являлась его глубокая наблюдательность, способность увидеть то, чего не замечали предшественники. Это свойство характера позволило Воронцову обратить внимание на особен­ности грузинского феодализма и сопоставить их с российским феодализмом - то, чего не замечали ранее другие главнокомандующие и намеренно избегаю) в своих научных оценках грузинс­кие историки. Уже в самом начале своей службы наместником Воронцов подчеркивал, что «в Грузии, как и в России, крепостное право дворян над крестьянами». Наряду с этой общей ста­диальной одинаковостью, он отмечал и другое: «но здесь (в Гру­зии - М. Б.) права дворян имеют свойство более феодальное, нежели крепостное». Определением «более феодальное, неже­ли крепостное» Воронцов демонстрировал свое видение серьезных различий в двух по существу разных системах феодализма. Поясняя свою мысль, он продолжал: «<b>По дикости нра­вов прежнего времени</b>» феодальные права «сии, особливо у <b>князей сильных и случайных</b>, были неограниченны и часто ка­сались самой жизни крестьянина». В этом кратком пассаже -ключевая составляющая, отличавшая грузинский феодализм от российского. Но сначала о первой части фразы - «По дикости нравов прежнего времени». В ней Воронцов явно имеет в ви­ду феодальную Грузию до ее присоединения к России; речь, естественно, идет о «дикости» феодальных «нравов» времен персидских шахов, когда в Грузии в чистом виде господствовал азиатский феодализм. Что касается главной мысли - неограни­ченности феодального права, то это было не только вынесенное из прошлого свойство, но и та особенность, вокруг которой, собственно, столь противоречиво развивались российско-гру­зинские отношения. Рассматривая «второстепенные» стороны грузинского феодализма, наместник указывал на сохранение в нем «до недавнего времени» обязанностей крестьян перед сво­ими феодалами, ставивших их, крестьян, в положение холопов или же рабов. Воронцов был уверен, что благодаря России к 40-м гг. XIX века крестьяне в Грузии перестали выполнять функ­ции, свойственные холопам или же рабам. Еще ошибочнее, чем это, было другое положение - об ослаблении грузинского феодализма под влиянием «российских преобразований». Разви­вая этот тезис, наместник ссылался на «ликвидацию» российс­кими властями рабства и холопства в грузинском феодализ­ме, якобы приводившую к усилению борьбы крестьян за свое освобождение. Усиление антифеодальной борьбы крестьян, стремление последних получить свободу Воронцов считал результатом политики ограничения российскими властями грузинского феодализма, будто бы спровоцировавшей дви­жение крестьян «к отысканию» свободы от помещиков. «По вступлении моем в управление Закавказским краем», - писал наместник, - я обратил внимание на бесстрастно полученные мною жалобы помещиков на неповиновение им крестьян, а последних - на неправильное владение ими помещиками. Из собранных по сим жалобам сведений оказалось, что стремле­ние здешних помещичьих крестьян к отысканию свободы до такой степени усилилось, что все присутственные места на­полнены делами этого рода». Таким образом, ложно обозна­чив причину крестьянского движения в Грузии и Южной Осе­тии, Воронцов, опасавшийся крестьянских волнений, принял важное для всего Закавказья решение об отмене закона, сог­ласно которому крестьянин имел право добиться судом сво­боды, если помещик не располагал документами, юридически подтверждавшими его феодальное право на владение кресть­янином. Усилив своим решением институт государственного крепостничества, одновременно наместник позаботился и о совершенствовании системы несения крестьянином повин­ностей. По его мысли, в этом должны были участвовать поли­цейские силы, призванные оказывать помещикам помощь в сборе повинностей. Как видно, Воронцов, с одной стороны, понимал, что грузинский феодализм унаследовал «дикие пра­ва прежнего времени», с другой - принимал решения, углублявшие и развивавшие деспотические формы феодального господства в Грузии.<br /><br />В контексте общих суждений о феодализме в Грузии и приня­тых наместником решений в тяжелое положение попадала юж­ная часть осетинских обществ, административно оказавшихся в губерниях Закавказского края. Сложность ситуации заключа­лась не столько в области мировоззренческих пристрастий Во­ронцова, сколько в крайне устойчивой его политической ориен­тации всего лишь на один этносословный слой - грузинских тавадов, при этом он отодвигал на второй план любые другие сос­ловия Кавказского края. Поскольку Южная Осетия для тавадов являлась одним из главных районов их феодальных притязаний, то было очевидно, что могло ожидать разоренное осетинское крестьянство при новом наместнике. Мы говорим о «разорении» Южной Осетии, используя глагол, чаще встречающийся в доку­ментах того времени. На самом деле современники свидетель­ствовали о более тяжелой, чем обычное разорение, картине, создавшейся в 40-х гг. XIX века в южных районах Осетии, погра­ничных с Грузией. Карательные экспедиции и отряды грузинских тавадов, под видом сбора повинностей грабившие крестьян, до­вели Южную Осетию до опустошения и крайних форм нищеты. Архивное управление грузинского правительства в 1860 году опубликовало полный текст «Краткого исторического обзора Горийского уезда», куда Южная Осетия на момент составления «Обзора» входила как «Осетинский участок». В нем приводятся сведения как о Грузии, так и о Южной Осетии, в отношении кото­рой российские власти вели подчеркнуто дискриминационную политику. В «Обзоре» - данные об экономике и материальном положении грузинского и осетинского крестьянства. Они рисуют два разных мира, два несопоставимых уровня жизни. Грузинс­кий крестьянин питался «босбашом из баранины... чихиртмы из курятины или молодой козлятины (род соуса), плова, хотя люби­мая» грузин «пища - вареная или жареная курица, цыплята, шашлык из баранины, хашлама (бечи - лопатка быка), холодная вареная говядина уничтожаются в огромном количестве при всех званых обедах». Высокий уровень материального достатка грузинского крестьянства отмечал Воронцов. По свидетельству последнего, «... есть в Грузии весьма значительное количество у крестьян зажиточных, но в особенности в Кахетии... Встречают­ся крестьяне, которые, можно сказать, богаче своих владель­цев». Наместник объяснял это тем, что грузинский крестьянин вносил помещику в виде устойчивой повинности 1/10 часть уро­жая, остававшейся у крестьянина части урожая было вполне достаточно, чтобы содержать свое хозяйство в стабильном сосстоянии. Воронцов считал, что в Грузии были титулованные дво­ряне, по уровню жизни уступавшие крестьянам. Это отмечал и анонимный составитель «Обзора» о Горийском уезде. Но в том же «Обзоре» подчеркивалось, что «Грузинское дворянство и торговое сословие заметно сближаются с европейским образованием, строят удобные и пространные здания для своих помеще­ний, по новейшей архитектуре; в меблировке и украшении ком­нат видна уже комфортабельность; многие из них хорошо обра­зованы и живут в европейском вкусе».<br /><br />Разительных перемен в экономике, культуре Грузия, которой еще сравнительно недавно грозило исчезновение, достигла бла­годаря России. Стоит подчеркнуть и то, что дискриминационная политика российских властей на Кавказе в значительной мере использовалась в интересах той же Грузии, выдвигавшейся Пе­тербургом на место экономического, политического и культур­ного центра Кавказа. На территорию Грузии было не принято направлять карательные экспедиции; они направлялись в любые другие районы Кавказа. Грузии стали отводить другую роль - на это указывает участие грузинских боевых и милицейских воору­женных отрядов в подавлении крестьянских и народно-освобо­дительных движений.<br /><br />Противоположная обстановка создалась к 40-м гг. XIX века в Южной Осетии. В 1829 году А.С. Пушкин, проезжая по Горско­му участку Южной Осетии, отметил: «... осетинцы самое бед­ное племя на Кавказе». Великий поэт не мог знать, что бассей­ны рек Терека и Арагви, которые он видел, были грузинскими тавадами и карательными экспедициями российских войск до­ведены до полной экономической деградации. Другая часть Южной Осетии, относившаяся к Горийскому уезду, отличалась более мягким климатом и выгодными условиями для хозяй­ствования. Но она так же бедствовала, как и Горский участок. Согласно «Обзору» Горийского уезда, в Южной Осетии «каж­дый осетин загораживает себе в избе место, наполняет его особенным родом сена и голый ложится спать, постели у них нет. Они живут довольно грязно и гораздо беднее грузин... пи­ща их очень скудна, она состоит из овечьего сыра, баранины, козлятины, свинины, из лепешек пшеничных, кукурузных и яч­менных, выпеченных в горячей золе, а в чрезвычайных случаях из хабызгины, род наших русских ватрушек». В «Обзоре» отме­чались различные заболевания, происхождение которых автор рассматривал как «следствие бедности». Но самым тревож­ным в Южной Осетии являлось распространение здесь «вне­запных смертных случаев». Постоянные карательные экспеди­ции, боевые тревоги, военные действия, насилия и жестокости тавадов, бедственное состояние хозяйственной жизни приве­ли к тому, что, по свидетельству автора «Обзора», «между осе­тинами» Южной Осетии, «в особенности женщин, чрезвычайно часто бывают смертные случаи от повешения... Чаще всего этот жребий достается в удел самым молодым». На фоне юж­ных районов Осетии и даже Грузии североосетинские общест­ва, остававшиеся в недосягаемости от грузинской тавадской экспансии, представляли собой во всех отношениях другую картину Даже в Алагирском обществе, в одном из наиболее феодально-малоразвитых в Северной Осетии обществ, по описанию Коста Хетагурова, дом феодала имел отдельные по­мещения, предназначенные для различных надобностей, -конюшни, хлев, овчарня и «скъёт» для крупно рогатого скота помещались в нижнем этаже, хадзар в третьем, уазагдон и галерея - в другом корпусе. «В хадзаре - уазагдоне, - писал К. Хетагуров, - вместо простой скамьи можно встретить своеобраз­ные кровати, диваны и кресла с оригинальной резьбой. Утварь здесь многочисленнее, разнообразнее и ценнее, здесь было больше золота, серебра, меди, железа и стали в виде громад­ных котлов для варки пива, холодного и огнестрельного ору­жия». Коста Хетагуров писал о феодалах, которым российские власти отказывали в дворянском звании, - зато первостепен­ные дворяне Тагаурского и Дигорского обществ Северной Осетии по знатности и титулованности ни в чем не уступали грузинским дворянам. Самым многочисленным сословием Северной Осетии были фарсаглаги, свободные общинники, в 20-е гг. XIX века получившие на равнине земли и имевшие крепкие крестьянские хозяйства.<br /><br />Разительное несходство северо-осетинских обществ, жив­ших по «стандартам» российских губерний, и югоосетинских об­ществ, отданных российскими властями на откуп грузинским тавадам, не исчерпывалось одним материальным уровнем жизни. Не менее тягостным являлся военно-политический и моральный террор, становившийся для южных осетин узаконенным государ­ственным режимом. Автор намеренно не приводит ужасающих фактов насилия и жестокостей, в условиях которых оказались южные районы Осетии, подпавшие под феодальное господство или же в сферу феодальных притязаний грузинских тавадов. Упомянем лишь один эпизод, чтобы наглядно представить сте­пень деспотической деградации российских властей, действо­вавших в угоду и в сотрудничестве с грузинскими тавадами. Накануне назначения М.С. Воронцова наместником Кавказа ок­ружной начальник Осетии Смиттен (эстонец по происхождению - М. Б.) совершал очередную карательную вылазку в Нарское общество Южной Осетии, на которое претендовали князья Ма-чабели; подобные карательные экспедиции для югоосетинских обществ, несмотря на то, что они сопровождались вооружен­ным противостоянием, являлись повседневностью. Но на этот раз, когда окружной начальник со своим грузинским отрядом сломал сопротивление местных жителей, произошла дикость, потрясшая всю Осетию. Отряд Смиттена убил двух осетин и 8 человек взял в плен. Окружной начальник отрубил двум убитым головы, «приложил» их к своему рапорту о походе в Осетию и отправил в Тифлис главнокомандующему Отдельным Кавказс­ким Корпусом генералу Нейдгардту. Преступные действия Смиттена не были сколько-нибудь серьезно рассмотрены в Тифлисе. Окружной начальник был посажен на несколько дней на гауптвахту, а затем Нейдгардт повысил его в должности -назначил губернским советником. Вскоре, в 1846 году, Ворон­цов, узнав о «подвигах» Смиттена, эстонского мизантропа, сна­чала выдвинул его товарищем начальника Каспийской области, а позже возвысил до вице-губернатора Шемахи. Мы не склон­ны преувеличивать мизантропические наклонности Смиттена. Не были столь кровожадны, как выглядят в приведенной исто­рии, и генералы Нейдгардт и Воронцов. Главным для всех участников глумления над трупами являлось желание заслу­жить симпатии грузинских тавадов, у которых, несомненно, был повышенный спрос на мизантропические инстинкты -слишком долго грузинские вали и их соотечественники жесто­ко расплачивались своими головами перед шахами и султана­ми, но, наконец, настало время, когда бывшие вали стали тава­дами и им была отведена роль «заплечных мастеров». Не иск­лючено было и другое - проявление нечто подсознательного, возвращавшего мизантропию и отношения к тому времени, когда «грузины съедали трупы мертвых». По мнению Давида Багратиони - одного из лучших знатоков истории Грузии, «сие потому кажется вероятным, что жители одной деревни, называе­мой Карсана, при случающихся спорах с жителями деревни Код-мана и поныне укоряют сих такими словами: вы нам должны одним мертвым», ибо «трупы умерших из одного селения брали в долг другое, когда находили в сем недостаток». Не сложно было опытному и наблюдательному Воронцову обратить вни­мание на тавадскую мизантропию. Шестью годами позже (в 1852 году) наместник, движимый теми же мотивами, что и Смиттен, воспользуется опытом последнего, нравившимся грузинскому высшему обществу, отрубит голову Хаджи-Мурату и выставит ее на «просмотр» человеческих голов в Тифлисе. Наместник был рад, что в Тифлис ему доставили голову Хаджи-Мурата «в отличном виде» и он сможет ей найти место, «чтобы приходили осматривать ее». Трудно было бы представить, что­бы где-нибудь еще на Кавказе нашлось место, где бы отрублен­ная человеческая голова вызвала зрелищный интерес. Его бы не было даже в казачьих станицах, нередко страдавших от на­бегов Хаджи-Мурата, - слишком были казаки православными для подобных восточных зрелищ. Повторим: игра с отрублен­ными головами, при которой Смиттен «приложит» головы к ра­порту для главнокомандующего, а Воронцов свой именитый «трофей» к докладу для Николая !, представляла собой не только мизантропическую кальку, заимствованную у тавадов, но и пока­затель степени нравственной деградации официальных россий­ских властей, далеко зашедших в заигрывании с грузинской знатью. Им, игравшим человеческими головами, сложно было по­нять людей противоположной стороны - горцев, хоронивших близких, над которыми надругались. Они не учитывали простую вещь - традиционно подобные похороны превращались в публич­ную метамессу, способную генерировать массовую идеологию.<br /><br />В исторических явлениях, ведущих к радикальным движени­ям, нетрудно бывает отыскать предпосылки и генезис этих явле­ний, если они связаны с материальными интересами определенных социальных слоев. Гораздо сложнее уловить исследова­телю зарождение и законы развития столь тонкой материи, ка­кой является идеологическая субстанция. Нередки случаи, когда целые поколения ученых и писателей, желая познать историчес­ки состоявшуюся уже идеологическую систему, не достигают своей цели; с тех пор, как зародился мюридизм на Кавказе, прошло около двух столетий, но до сих пор для абсолютного большинства ученых он остается предметом острого спора.<br /><br />Смею утверждать, что Чечня, в 80-м гг. XVIII века стоявшая перед религиозным выбором, вместо язычества и христианства выбра­ла ислам благодаря жестоким карательным походам генерала П.С. Потемкина. Нам хорошо известно, какую идеологическую эс­сенцию поощряли российские власти в Грузии, добиваясь поли­тического альянса с грузинской знатью. Но как ответить на другой вопрос - о ренессансе идеологических ценностей традиционно восточного деспотизма, которого добились российские власти в Грузии, не это ли являлось главной причиной отторжения России как стабильного политического союзника? Или другой вопрос -почему Грузия, когда Россия переживает «тяжелые времена», рвется в объятия любого другого государства, чтобы раз и навсегда расстаться с государством, создавшим ее как страну?<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/07/tavadoba_v_juzhnojj_osetii_i_stanovlenie_v_nejj_gruzinofobii....html Воронцов хорошо понимал не только смысл экспансии грузинс­ких феодалов в Южную Осетию, но и «социальный уровень» этой экспансии: В своем первом отчете императору он писал, что российские законы не допускают введение «личного рабства или холопства» и что он, как наместник, не намерен «усиливать» в Закавказском крае подобные формы зависимости. Воронцов считал, что в Закавказье существуют районы, где еще сохраня­ются рабство, холопство и в качестве примера указал на Южную Осетию. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Tue, 07 Aug 2007 12:50:31 +0400 Воронцов хорошо понимал не только смысл экспансии грузинс­ких феодалов в Южную Осетию, но и «социальный уровень» этой экспансии: В своем первом отчете императору он писал, что российские законы не допускают введение «личного рабства или холопства» и что он, как наместник, не намерен «усиливать» в Закавказском крае подобные формы зависимости. Воронцов считал, что в Закавказье существуют районы, где еще сохраня­ются рабство, холопство и в качестве примера указал на Южную Осетию. Развивая эту мысль, он подчеркнул, что «право сильно­го» в Южной Осетии является источником, порождающим деспо­тические методы феодальной зависимости. «Утверждать это право здесь (в Южной Осетии - М. Б.), -писал Воронцов, -зако­ном и наблюдать как должно за исполнением оного - значило бы идти назад, а не вперед». Однако рассуждения о введении в Гру­зии и Южной Осетии «правильного" феодализма, без рабства и холопства, не имели ничего общего с реальностью югоосетинских обществ, которые, по существу, находились в состоянии вой­ны. По словам самого наместника, «в ожесточении своем против князей Мачабеловых они {осетины - М. Б.) отказывались от пла­тежа владельцам всяческих повинностей и целыми толпами на­чали являться ко мне о защите прав их и в оказании им правосудия, которого они тщетно домогаются в течение нескольких лет». Взрыв югоосетинских обращений, о котором писал Ворон­цов, начался еще при генерале Нейдгардте, после известных событий в Наре, где Смиттен вместе с грузинским отрядом при­народно отрубил головы двум участникам восстания. В докладе военному министру главнокомандующий на Кавказе писал, что после экспедиции Смиттена в Нар восстание осетин «снова воз­горелось с большей силой». Как и ожидалось, родственники двух убитых, коим отрубили головы, «начали, между тем, воз­буждать к неповиновению жителей Нарского ущелья и успели взволновать их», - свидетельствовал Нейдгардт. С этого нового восстания, начавшегося с нарских событий, фактически опре­делились две вооруженные стороны, противостояние которых стало приводить к человеческим жертвам. Одной из первых жертв был окружной заседатель князь Херхеулидзе. Его убили жители Чмити, принимавшие участие в антифеодальном движе­нии. Нейдгардт писал военному министру, что он в связи с этим принял «решительные меры». На самом деле главнокомандую­щий направил в Осетию подполковника князя Авалова, к кото­рому осетины относились «с доверием». При этом главнокоман­дующий наставлял Авалова «воздержаться от всяких насиль­ственных мер». Нейдгардт не был уверен, что Авалову удастся успокоить центральный район Осетии, и он решил перебросить сюда же «вооруженную силу... - три роты пехоты, два горных единорога и 100 человек милиции» во главе с генералом, грузин­ским князем Андрониковым. Накалившейся обстановкой ре­шили воспользоваться князья Мачабели, для которых Нарское общество было очередным объектом их феодальной экспансии. Один из них, князь Давид Мачабели, обратился к гражданскому губернатору с запиской, ходатайствуя о разрешении ему «действовать против них» (осетин - М. Б.) «и отклонить беспо­рядки и затруднения, могущие произойти по управлению в Осе­тии». Свою готовность принять участие в подавлении восстания в Южной Осетии Давид Мачабели мотивировал «обидами», «ко­торые причинили ему и его предкам осетинские шайки». Одна­ко князю Авалову удалось добиться у осетинской стороны сог­ласия на временную приостановку вооруженного противостоя­ния. В свою очередь, генерал Нейдгардт отдал приказ об отзы­ве отрядов Андроникова и прекращении их движения в Осетию. Временное затишье, наступившее благодаря мирным перего­ворам Авалова, было нарушено князьями Мачабели. Они во гла­ве с Зазой Мачабели напали на крестьян, избили их, нанесли некоторым из них ножевые ранения. Осмотрев пострадавших крестьян, горийский уездный врач зафиксировал у пятерых крестьян тяжелые ножевые ранения. Это вновь осложнило си­туацию в осетинских селах, отнесенных к владениям Мачабели. Неспокойно было и в имениях князей Эристави. Здесь осети­нским крестьянином Биба Додоевым был убит Шалва Эристав, один из наиболее влиятельных эристовских князей. Противос­тояние между грузинскими феодалами и осетинским крестья­нством обострялось по двум главным причинам: крестьяне требовали свободы и не платили повинностей; феодалы, в свою очередь, добивались у осетин прекращения обращений к российским властям по поводу своей независимости и отмены повинностей. Противоборство между сторонами нарастало с каждым днем. Оно со стороны крестьян принимало самые раз­личные формы, в том числе «разбойные», «воровские» нападе­ния на скот, на феодалов, хищения их имущества и т. д. Внеш­не это выглядело как обычное крестьянское восстание, сопровождавшееся прежде всего покушениями на скот и имущество феодалов. Но вместе с этим замечалось, наряду с примитивными формами антифеодальной борьбы, и формирование идеологии, ориентировавшей крестьян на обоснованность их стремления к независимости и выдворению грузинских дво­рян и князей из Южной Осетии. Что же до обращений крестьян к российским властям, - их нет смысла приводить, - то Ворон­цов был прав, когда в докладе военному министру сетовал, что они, эти обращения, к нему шли «потоком». Наместник надеял­ся, что он справится с набиравшим силу в Южной Осетии дви­жением крестьян за свободу, и просил ускорить принятие зако­на, запрещающего крестьянину просить об «отыскании свобо­ды». Вопрос о свободе разрешалось ставить, если крестьянин сам представит «доказательство о том, что или он сам прежде, или отец, или дед его пользовались правами свободного сос­тояния». При этом крестьянам запрещалось «отыскивать сво­боду» на том основании, что у помещика не было документов, которые бы на самом деле позволяли ему иметь феодальные права. Таким образом, на основании нового закона, подписанного императором, наряду с князьями Эристави и Мачабели, и многие другие грузинские помещики добились у российских властей права на приобретение в Южной Осетии феодальных владений.<br /><br />Закон, на который так надеялся Воронцов, не только не при­остановил крестьянское движение, но «явился поводом к но­вой волне крестьянских выступлений». К исходу 1849 года они приняли для феодалов угрожающий характер. Уже тогда управ­ляющий гражданской частью военного губернатора князь Анд­роников разработал план подавления в Южной Осетии крестьян­ского восстания. Судя по этому плану, у массового движения крестьян сформировалось руководство, с которым Андроников думал расправиться в первую очередь. По его мысли, следова­ло, чтобы грузинский князь Кобулов пригласил к себе осетинских старшин из сел Рук, Джомаг, Урсдзуар и Кошки и потребовал от них выплаты грузинским князьям повинностей. Андроников знал, что старшины откажутся выполнить это требование, и тог­да планировал «приступить к заарестованию всех главнейших ослушников из осетин и высылке их в Тифлис для наказания по усмотрению князя наместника». Князь Кобулов выполнил пору­чение, но, как и ожидалось, старейшины категорически отказа­лись повиноваться требованиям властей. Они были арестованы и отправлены в Тифлис. Крестьяне, в свою очередь, приняли ре­шение арестовать згубирского священника и его семью. В ответ на это князь Андроников, явно заинтересованный в организации нового вооруженного вторжения в Южную Осетию, стал ставить вопрос об организации карательной экспедиции и отправке ее для принятия «решительных мер». По его свидетельству и по до­несению полковника Казбека, осетинские крестьяне «не только не убедились продолжительными и многократно повторенными им внушениями исполнить волю начальства, но, напротив, еще обнаружили дерзкие замыслы поднять оружие, если правитель­ство принудит их исполнить непременно его (Андроникова - М. Б.) распоряжения». Генерал Андроников не преувеличивал, когда писал о решимости югоосетинских крестьян оказать российско-грузинским войскам вооруженное сопротивление. О таком же настроении писал и князь Кобулов, еще недавно состоявший на­чальником Осетинского округа. По данным последнего, в южных районах Осетии произошла политическая консолидация кресть­ян, поставивших перед собою задачу освобождения своей стра­ны от иноземных феодалов. Князь Кобулов сообщил командова­нию, что крестьяне из владений Мачабеловых получили завере­ния от «соседних с ними осетин, жителей Магландвалетского ущелья, крестьян князей Эристави, дать присягу по первому же с их стороны сигналу, восстать им на помощь и даже положить свои головы, лишь бы не быть в зависимости от владельцев». Консолидация крестьянских сил в Южной Осетии происходила не только на почве борьбы с грузинскими владельцами. С пос ледними, с которыми они думали бороться до конца, крестьяне в единстве рассматривали и официальных лиц грузинской нацио­нальности. Стоит пояснить, Воронцов, в отличие от своих пред­шественников, придерживался политики, согласно которой Юж­ной Осетией, как правило, занимались грузинские чиновники. Тем самым наместник, с одной стороны, «отводил» российские власти от противостояния с Южной Осетией, с другой - распола­гал к себе тавадов, стремившихся к насильственным акциям против осетин. Результатом этой политики явилось сосредото­чение военной и гражданской власти в Южной Осетии в руках князя Андроникова, князя Казбека, князя Авалова и князя Кобулова. Все они, принадлежа к грузинским тавадам, имели рос­сийские воинские звания и гражданские чины. Каждый из них в Южной Осетии имел свои частные интересы. Князь Авалов, нап­ример, здесь владел «от 250-ти до 300 тысяч десятин лесов и других угодий». Таким образом, восстание крестьян Южной Осе­тии благодаря Воронцову было направлено как против грузинс­ких феодалов, так и в целом против грузинского тавадоби. Таким образом, из крестьянского восстания, ставившего перед собой вопросы ликвидации феодальной зависимости, оно вырастало в народно-освободительное движение, преследовавшее цель изгнания из Осетии грузинских тавадов. Идеологией движения являлась «грузинофобия», направленная главным образом про­тив грузинской элиты, от которой Южная Осетия больше всего страдала.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/08/karatelnaja_jekspedicija_gruzinskikh_vooruzhennykh_otrjadov.html Между тем обе стороны - и грузинская, и осетинская интенсив­но готовились к вооруженному столкновению. Наместник Ворон­цов удовлетворил просьбу князя Андроникова об организации вооруженного вторжения в Южную Осетию для «усмирения не­которых осетинских обществ». Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Wed, 08 Aug 2007 13:37:50 +0400 Между тем обе стороны - и грузинская, и осетинская интенсив­но готовились к вооруженному столкновению. Наместник Ворон­цов удовлетворил просьбу князя Андроникова об организации вооруженного вторжения в Южную Осетию для «усмирения не­которых осетинских обществ». Однако Воронцов предусмотри­тельно в тени оставлял генерала Андроникова - ему он поручал общее командование военной операцией, начальником же са­мой карательной экспедиции был назначен полковник Казбек. Андроников, формулировавший задачи военного похода в Осе­тию, считал, что нужно расширить зону военных операций - про­вести их не только во владениях князей Мачабели, но и Эристовых и других помещиков, где крестьяне не платят повинностей.<br /><br />Андроников, как типичный представитель грузинской знати, брал на себя также определение политических установок для экспедиций. В них хорошо просматривались присущие тавадам ксенофобия и чванство, особенно бурно проявлявшиеся перед военным походом. Андроников наставлял начальника экспеди­ции Казбека «непременно наказать злоумышленных осетин, и неоднократно». При этом подчеркивал, что следует отказаться от тактики русских военных, якобы во время карательных экспе­диций ограничивающих свои действия «простым упорством», те. обороной. Что касается воинских сил и средств вооружения, то Андроников для вторжения в Южную Осетию предполагал от­рядить один грузинский батальон пехоты; отряд милиции из 300 человек, состоявший из жителей Горийского уезда. Отрядом ми­лиции поручалось командовать князю Мачабели, помощнику уездного начальника; князь Кобулов обязывался мобилизовать 150 осетин в Осетинском округе, - речь шла о казенных кресть­янах, дороживших своим положением и не желавших участво­вать в восстании «частных» крестьян; отдельный отряд из 100 че­ловек был сформирован «из дворян Горийского уезда под пред­водительством уездного предводителя дворянства поручика князя Эристова».<br /><br />Грузино-тавадский характер вторжения в Южную Осетию предусматривал специальное воинское снаряжение, которым снабжалась карательная экспедиция. Некоторые виды оружия не использовались на Кавказе ранее, даже в Кавказской войне. На вооружении отряда были: «два горных орудия с тремя комп­лектами зарядов, из коих 12 картечных, по 80 гранатных с зажигательными кусочками истраптиловых с пулями, остальное коли­чество 12 фунтовых ядерных и два лаорста». Андроников объяс­нял: «если ядерные заряды будут малы для 10-фунтовых орудий, то», как рекомендовал грузинский генерал, «обшить их кожей в столько рядов, сколько нужно будет». Андроников особенно за­ботился по поводу ядерных зарядов, потому что они были «спо­собны разбивать укрепления и башни». Еще он к этому предус­матривал 10-фунтовую мортиру, служившую главным образом для разрушения особо прочных оборонительных сооружений. Грузинский генерал распорядился также «проделать дорогу» в Южной Осетии, чтобы «можно было провести» 6-фунтовую пуш­ку «к какому-либо из пунктов» военных действий; он не разрешал брать «крепостных ружей», как просил полковник Казбек, а нас­таивал, чтобы стрелки были вооружены пулеметами. Специальные отряды были сформированы для минирования крепостей и жи­лищ, такие спецотряды предусматривались для наведения мос­тов и других работ. Продовольствие заготавливалось «из винной и говяжьей порции» на 15 дней. Андроников просил увеличить количество транспорта для подвоза как «артиллерийских снаря­дов, так и провианта». Генерал Андроников, которому поруча­лось командование военной операцией, не очень надеялся на свои «полководческие» способности и просил наместника, что­бы на время военных операций к нему прикрепили офицера из Генерального штаба - специалиста, действительно способного руководить боевыми действиями.<br /><br />Читая документы, связанные с подготовкой вооруженного вторжения в Южную Осетию, с набором воинских средств для истребления нищих, разоренных феодалами югоосетинских крестьян, невольно вспоминаешь о том, сколько крови пролили осетины во имя защиты грузинского народа! - и задаешь себе вопрос, почему же грузины, во все времена хвалившиеся своим благородством, ни разу не встали на защиту соседнего народа, а приходили к нему только с оружием в руках? И совсем простой вопрос - храбрые грузины - «дети Вахтанга Горгосала и Георгия Саакадзе», почему каждый раз, когда персидский шах требовал от грузин, чтобы самый смелый из них вышел и сразился в едино­борстве с его воином, каждый раз выходил... почему-то осетин...? Напомним современным грузинским андрониковым, - храбрым, если за ними как «минимум» великая держава, - только два факта из истории Грузии... Это было, судя по всему, в 40-х гг. XVIII века, при царе Теймуразе, в молодые годы Ираклия II. Небольшому от­ряду Ираклия предстояло сразиться с войском Азат-хана, «возму­щавшего Персию», воины которого просили поединка с самым храбрым воином Ираклия. Азат-хан согласился на такой поединок и предложил его царевичу. По свидетельству Давида Багратиони, его дед, Ираклий, выставил «наихрабрейшего из всех» осетина Луарсаба Макаева (Магкаева-М. Б,), воина из Зарамага. Соглас­но устным преданиям, позже тот же Ираклий II на предложение персидского шаха Ага-Мухаммед-хана о единоборстве был вы­нужден согласиться, надеясь, что единоборство будет выиграно и шах по условиям такого поединка отступит. Ираклий II обратился к своим воинам в растерянности, увидев перед собой огромного и плечистого богатыря - перса. Выручить царя взялся знаменитый в Осетии Гоци Хетагуров из Нара: он был невелик, сколочен по-горски, сухощав, внешне неказист. Встав со своим конем перед персом-гигантом, он вызвал хохот не только у шаха и его воинов - «ржали даже кони». Но зря потешался шах. Встретившись на скаку, Гоци столь лихо взмахнул саблей, что отрубленная голова перса, словно приклеенная, оставалась на мертвом. «Долго не мог понять шах происшедшее...» Довольный Ираклий II по-царс­ки преподнес Гоци свой щедрый подарок - золотую чашу, до XIX века хранившуюся в Нарской церкви.<br /><br />Но вернемся к временам грузинского генерала Андроникова, собиравшегося походом в южные районы Осетии и требовавше­го для своих войск пушки, мортиры, пулеметы, «ядерные заря­ды», и обратимся к другой стороне - осетинской. В Осетии зна­ли о суете, связанной с подготовкой крупной карательной экспе­диции. Скорее всего, об этом стало известно от самих князей Мачабели, не скрывавших предстоящий поход Андроникова и угрожавших этим походом. Главным достижением осетинской стороны, готовившейся к обороне, являлась встреча почетных старшин, представлявших не только крестьян, прикрепленных к грузинским феодалам, но и казенных, в одной из главных церк­вей «Хистыдзуар», при которой была принята присяга о вооруженном сопротивлении грузинским войскам. При присяге было принято решение: «буде кто из них нарушать присягу эту или из­менит, или же передаст другому что-либо, то, по обычаю их, уничтожить его со всем его семейством, имуществом до основа­ния». Не менее важное решение было другое - «... осетины изб­рали из среды себя под названием юзбашей», т.е. предводите­лей, призванных руководить освободительным движением. Все­го осетинских старшин, взявших на себя руководство народно-освободительным движением, было более 15 человек. Они сос­тавляли Совет старейшин во главе с Тасолтаном Томаевым. Кро­ме того, само движение было возглавлено Махаматом Томае­вым. Последний взял на себя организацию обороны Южной Осе­тии и являлся политическим лидером, определявшим основные руководящие установки, обязательные для всех участников дви­жения. По данным З.Н. Ванеева, за короткое время Махаматом Томаевым было создано ополчение из 300 человек. Эту цифру приводил в своем донесении полковник Казбек. Консолидация военных сил, ранее стихийных и носивших разрозненный характер, являлась самым важным событием в Южной Осетии. Это заметил и грузинский генерал Андроников. В своем рапорте начальнику Главного штаба Отдельного Кавказского корпуса он писал о своем удивлении, которое вызвало у него объединительное движение, развернувшееся в Осетии в борьбе за независимость. «Я, - доносил Андроников, - никак не поверил бы, чтобы в осетинах, какими знал их прежде, могла содержаться та­кая перемена, чтобы такое единодушие, такое упорство вообще в задуманном деле могло быть в них так продолжительно. Все обнаруживает, что целая Осетия была напитана мыслью -мыслью восстания. Из всего округа только часть Малолиахвского участка и часть Джавского, т.е. место расположения укреп­ления и окрестные деревни, остаются еще не приставшими к бунтовщикам и, если эти части не увлеклись доселе общим при­мером, то должно полагать, что причиной, оставившей их, были и есть присутствие здесь войск».<br /><br />В донесении Андроникова обращает на себя внимание явное преувеличение политического накала в Осетии, будто угрожав­шего всему Закавказскому краю. Во-первых, восставшие не бы­ли намерены предпринять что-либо агрессивно-наступатель­ное, они лишь готовились к обороне. Во-вторых, консолидация сил, о которой писал Андроников, охватила осетинские общест­ва только Юго-Осетии, включительно до Нарского общества на юго-западе и бассейна реки Арагви - на восточной окраине. В-третьих, сохранялся разрыв между восставшими, расположен­ными в горных районах, и готовыми участвовать в восстании крестьянами, жившими на равнине - в таких центрах, как Джави и Цхинвали, находившихся под жестким контролем властей. Что касается Северной Осетии, то она могла лишь сочувствовать крестьянской борьбе Южной Осетии, но практически не имела возможности оказать ей помощи - слишком была оторвана от юга в связи с массовым переселением из нее населения, заня­того теперь хозяйственным освоением новой территории. Гене­рал Андроников, по его собственному признанию, хорошо знал Осетию и прекрасно понимал, что в Южной Осетии, кроме трех сотен боевиков во главе с поручиком Махаматом Томаевым, нет сколько-нибудь серьезной воинской силы, способной противос­тоять его отрядам, по последнему слову техники оснащенным. Генерал Андроников искусственно обострял обстановку, желая добиться широкомасштабной вооруженной операции - такой, которая бы раз и навсегда развязала югоосетинский тугой узел. Еще в начале мая, когда Андроникову уже стало известно о соб­рании старейшин у Хистыдзуар, грузинский генерал просил на­чальника гражданского управления Закавказским краем гене­рал-лейтенанта В.О. Бебутова «усиления» его отряда «если не регулярным войском, то, по крайней мере, еще милицией»; на­помним, наместник в данном случае, отказывая в регулярных войсках, соблюдал указания Николая I, а также ранее принятый закон о карательных экспедициях. Андроников ходатайствовал, чтобы ему выделили из Западной Грузии, в частности из Имере­тин, дополнительные силы, считавшиеся более боеспособными грузинскими милицейскими формированиями. В планах князя Андроникова было привлечение к карательной экспедиции са­мих осетин из числа казенных крестьян, не участвовавших в вос­стании из-за опасений потерять свое социальное положение: осетинские казенные крестьяне были приравнены к грузинским и платили повинности - J/10 урожая. В середине мая Горийский уездный начальник мобилизовал 100 таких крестьян, и их гото­вили к карательному походу. Несмотря на то, что они были зачис­лены в милицию и это только улучшало их социальное положе­ние, завербованные осетины небольшими группами перебегали к осетинским повстанцам. Андроников бил тревогу. Он востре­бовал полковника Золотарева в качестве одного из командиров карательной экспедиции, объявил блокаду Нарскому, Хевскому, Ксанскомуи Мтиулетскому участкам Горийского уезда, т.е. маги­стральной части Южной Осетии, чтобы осетинским жителям «ни­каких казенных припасов под строжайшей ответственностью» «не продавали». За соблюдением блокады были обязаны сле­дить осетинский окружной начальник и его помощник. Исполь­зуя подкупы, Андроникову удалось сформировать в центре Осе­тии, главным образом в Туальском обществе, «Осетинскую ми­лицию» из 240 человек. Однако и этот отряд постигла та же участь, что и предыдущую сотню, созданную в Горийском уезде. Полковник Кобулов сетовал, что, «невзирая на его приказания и убеждения», «осетинские милиционеры» «самовольно разош­лись по своим домам». Князь Кобулов также доносил, что «на верность» осетинских милиционеров «весьма трудно положить­ся». Выяснилась и другая любопытная деталь - Парки Джанаеву, одному из осетинских старейшин, князь Мачабели дал взятку в размере 150 рублей серебром, чтобы он принял участие в фор­мировании осетинской милиции для участия в карательном по­ходе. Получив деньги, Парки Джанаев, однако, половину этих де­нег оставил себе, другую отдал старейшинам, которые помогли бежать осетинам из милицейского формирования.<br /><br />В этих условиях князь Андроников, располагая достаточным контингентом грузинских войск и резервом, хотя и состоявшим главным образом из представителей центральных и восточных районов Грузии, не верил в боеспособность своих сил и продол­жал страшить российское командование. «Ранее, - писал он, -надеялся на отряд, которым располагал», считая его достаточ­ным, «но теперь, когда все части» Осетии «в враждебном против нас состоянии явно или тайно - я не могу скрывать своего зат­руднительного положения». Князь Андроников оценивал ситуа­цию, как способную иметь «опаснейшие последствия». Он при­зывал российские власти использовать «одно» единственное «средство, чтобы занять пункты ее (Осетии -М.Б.), угрожая бун­товщикам вещественно и разрушая морально». Призывая к во­енной оккупации всей Осетии, Андроников рассчитывал, что бу­дут задействованы русские войска, они же возьмут на себя воен­ные операции, и им, грузинским отрядам, как это было ранее, останется добить крестьян... Нагнетал обстановку и майор Кобу­лов, вновь ставший окружным начальником Осетии. Последний, в свою очередь, сообщал начальнику Гражданского управления Закавказского края Бебутову о том, будто Ивак и Дохцихо Томаевы, находившиеся во Владикавказе, возвратятся из Северной Осетии с отрядом, который якобы намерен принять участие в во­оруженном сопротивлении южных осетин. Последующие дан­ные, однако, не подтвердили эту информацию. Верным было другое - из Закинского общества Южной Осетии прибыл отряд вооруженных осетин в село Кесаткава (Кесатыхъау), где содер­жались в заточении осетинские семьи, а также скот - стада ло­шадей, крупного рогатого скота и баранов; отряду без единого выстрела удалось освободить и людей, и скот. 1 июня 1850 года генерал Бебутов получил донесение Кутаисского военного гу­бернатора об отправке для Андроникова вооруженного отряда численностью в 800 человек. Он был сформирован в Имеретии и состоял из четырех самостоятельных отрядов, каждый из кото­рых был возглавлен грузинским князем: Кутаисский отряд (200 человек) был под командованием князя Койхосро Микеладзе; Озургетский (150 человек) под начальством князя Малакая Гурбелия; Торошинский (200 человек) под командованием штабс-капитана князя Церетели (его мог заменить князь Иван Абашид­зе); Рачинский (250 человек) под начальством подпоручика Геор­гия Эристова. Помимо «частных начальников» весь «батальон» был подчинен капитану князю Симону Церетели. Стоит отме­тить: грузинская знать от похода Андроникова, принявшего вид национального вооруженного марша в Южную Осетию, ожидала серьезных результатов - новых привилегий, боевых наград, во­инских званий, новых титулов - все как было у персидских вали. Беспрецедентность готовившейся карательной экспедиции, предпринимавшейся крупными силами, заключалась, однако, в том, что грузинский князь Андроников, как организатор и руко­водитель вооруженного похода, имел от наместника Воронцова карт-бланш на вооруженный разгром Осетии: именно так представлял себе Андроников свою задачу. В походе принимали участие национальные вооруженные силы Грузии, созданные российскими властями под названием «милиция». При этом со­вершенно не принималось во внимание, что Осетия входила на одних и тех же с Грузией условиях в состав Российской государ­ственности. Не учитывалось и другое - Осетия не предпринима­ла сколько-нибудь видимых и невидимых политических и сило­вых акций в отношении Грузии, тем более России. Таким обра­зом, от российских властей Грузия получила право на вооружен­ное нападение на Осетию. Оно вытекало не из какой-то особой негативной политики России в отношении Осетии, а являлось продолжением политики «выращивания» в Грузии идеологии исключительности грузинского народа, в особенности его знати. Формирование подобной идеологии само по себе не стоит рас­сматривать в виде «злого умысла» российских властей. Напротив, последним политика некой исключительности навязывалась тавадской знатью и, потакая ей, ища в знати поддержку, российс­кая администрация, заигрывая с тавадами, создавала в центре Кавказа феномен исторической избранности, которому дозво­лялось все, - в том числе вооруженное вторжение к соседнему народу. Около 50-ти лет российское правительство не только не меняло в Грузии свою политику, но, напротив, наращивало темпы создания такой уникальной политической системы на Кавказе, при которой только один народ мог рассчитывать на особые при­вилегии. Присоединившись к России, только Грузия получила са­мостоятельность в управлении и фактически имела «свое» прави­тельство. Только Грузия имела свои национальные вооруженные силы под названием «милиция»; «милиции» были и в других райо­нах Кавказа, но нигде они в своей деятельности не имели самос­тоятельности. Только грузинская знать получила столь большое количество воинских званий, княжеских титулов и возводилась в ранг дворянства. Необычайная щедрость российских властей, проявлявшаяся в отношении грузинской знати, создавала день за днем, в течение 50 лет, не только образ неповторимого филума, но и клона, сохранявшего персидский тип господства и подчине­ния в качестве исторического идеала.<br /><br />Князь Андроников был недоволен, что российское командо­вание не предоставляло ему регулярных войск. В самом начале июня 1850 года Андроников небольшой грузинский отряд под командованием полковника Золотарева направил в Магландвалетское осетинское общество, считавшееся самым неспокой­ным районом. Было видно, что бои в этом обществе и пораже­ние Золотарева с его смешанным русско-грузинским отрядом, склонят командование к решению о введении российских войск в карательную экспедицию. В письме из Джавского ущелья пол­ковник Золотарев жаловался, что «сам же по малочисленности отряда не может следовать обратно, ибо отряд так слаб, что достаточно 60 человек неприятеля, чтобы удержать меня в Ханикаткау». Он также сообщал о нехватке провианта, патронов, медикаментов и перевязочного материала. Что касается самих военных операций, то, судя по всему, они были незначительны. Золотарев свидетельствовал, что местные жители выдали ама­натов и заверили его «о прекращении всяких со стороны их неп­риязненных действий». Полковник также уверял Андроникова, «что следование вашего сиятельства по Джавскому ущелью этим будет совершенно безопасно». На другой день полковник донес также Андроникову, что к нему, Золотареву, Махамат Томаев, как глава повстанческого движения, «прислал от всего осетинского народа выборного» представителя для переговоров. Послед­ний заявил Золотареву, что жители Джавского общества дали «аманатов с условием, чтобы правительство разобрало их дело и, если найдет, что» они «принадлежат Мачабелову и Эристову, то они беспрекословно подчинятся в продолжение всего време­ни производства дел» до завершения правительственного рассле­дования вопроса о правомерности феодального господства гру­зинских князей в южной Осетии; «выборный представитель» Осетии заверял также в том, что осетины «не будут предприни­мать никаких неприязненных действий, и все требования прави­тельства будут в точности исполнять». Одновременно Золотарев сообщал Андроникову, что представитель Осетии просил, «чтоб и мы», т.е. грузинские войска, «со своей стороны прекратили все враждебные действия и не разоряли бы их». Таким образом, бла­годаря полковнику Золотареву становилось очевидным, что ка­рательная экспедиция, организованная Андрониковым и его ко­мандой, проводилась без достаточных на то оснований; ложными являлись также доклады Андроникова о непримиримости осе­тин, об их якобы нежелании вести переговоры и стремлении к всеобщему восстанию. Опасаясь, что возможно разоблачение, князь Андроников спешил ввести войска в Южную Осетию, что­бы таким образом донесения писал уже не Золотарев, а он сам. В первом же рапорте, продолжая дальше свою ложь, Андрони­ков пытался представить все, о чем писал Золотарев, в ином свете. Генерал утверждал, что «рукские, джамагские и магландвалетские бунтовщики, как главные возмутители этих селений, вновь не бросили в них бунта»; уточним, именно из этих мест к Золотареву старшины прислали своего «выборного представи­теля» для мирного разрешения острых вопросов. Через три фра­зы Андроников вновь повторил эту же мысль; «... Самые закоре­нелые бунтовщики и зачинщики восстания - суть жители рукс­кие, джамагские и магландвалетские»... У них и «притоны», и «сильнейшие завалы» и пр. - так нагнетал обстановку генерал, ранее боявшийся войти с войсками в Южную Осетию и заслав­ший перед этим Золотарева. Досталось и русскому полковни­ку... Рассерженный на него, Андроников темпераментно доказы­вал, что Золотарев занял «одну часть пустого селения»..., с дру­гой стороны, забывая о логике, доносил, что произошло «совер­шенное расстройство отряда полковника Золотарева»; еще раз уточним: сам полковник не писал о столь кровопролитных боях у «пустой части» селения Джимаги, как то изображал Андроников. Наибольшее возмущение Андроникова вызвало «поведение» Золотарева, который, «не имея разрешения от меня, допустил переговоры с главными бунтовщиками во главе их с Махаматом и Тасолтаном Томаевыми, заключил с ними некоторые непозво­лительные условия, а что всего важнее, принял от них аманатов на честное слово». Напомним, Золотарев никаких договоров с Осетией не заключал, а всего создал лишь «условия» для мирных переговоров, которыми, - как был уверен полковник, - могли бы воспользоваться обе стороны.<br /><br />На этом этапе карательной экспедиции начинало прояснять­ся, что у князя Андроникова изначально был свой «секрет», у на­местника Воронцова - своя собственная тайна. Оба, естественно, были главными игроками в сюжете с экспедицией, столь далеко зашедшей, что явно напоминали игру «матерой» кошки с мыш­кой. «Секрет» Андроникова нам известен, он был прост и хорошо прочитывался. Грузинский генерал упорно добивался от Ворон­цова, чтобы ему помогли регулярными войсками, и рассчитывал с помощью русских солдат расправиться с Осетией. Вступив с войсками в Южную Осетию, Андроников вновь попытался вымо­лить у наместника российские войска. Из Джави он писал Ворон­цову, что в связи с действиями полковника Золотарева обста­новка изменилась настолько, что не может двигаться дальше. Более конкретно Андроников ссылался на ослабленность отряда Золотарева и «в особенности» из-за «сомнительного положения Нарского участка»; ситуация действительно изменилась не толь­ко в «Нарском участке, но и во всей Осетии. Виновником такой перемены был не полковник Золотарев», как утверждал Андро­ников, а он сам. Суть дела заключалась в том, что Золотареву осетины отдали аманатов, - «сам Тасолтан Томаев отдал в ама­наты своего сына», - с условием, что если Андроников не согла­сится на мирные переговоры, то полковник обязывался вернуть аманатов обратно - именно под это Золотарев, ничтоже сумняшеся, дал честное слово. Но Андроников не желал выполнить по­добную клятву, одинаково святую и для русского офицера, и для горца. Узнав о намерениях Андроникова, не пожелавшего вести переговоры, в Осетии накалилась обстановка. По свидетельству самого генерала, «с прибытием моим они (осетины - М. Б.) еще более усилили свои замыслы, распространили бунт и на другие ущелья и, таким образом, устроили и приготовили восстание почти целой Осетии». «В новой обстановке» Андроников просил начальника главного штаба Отдельного Кавказского корпуса из Коби в тыл повстанцев направить на Рукский перевал отряд рос­сийских войск «в составе 2-х рот и 400 человек милиции, а также усилить его собственный отряд двумя ротами»; войсковые силы, судя по всему, из-за дезертирства сильно сокращались - так, горийский уездный начальник сообщал, что «из осетинского отря­да вновь бежали милиционеры», захватив с собой оружие.<br /><br />Последующие военные события, связанные с вооруженным вторжением в Осетию, подробно в свое время были воспроизве­дены советским историком З.Н. Ванеевым, и нет смысла их вновь подвергать описанию. Отметим лишь - сценарий боев, происхо­дивших главным образом по обе стороны Рокского перевала и бассейна реки Большой Лиахвы, ничем особенным не отличался - кровопролитные сражения, сожжение и разрушение населен­ных пунктов, отход жителей в районы высокогорья, захват плен­ных, аманатов и пр. Добавим, - события на Рокском перевале выдвинули нового народного героя, вошедшего в военную исто­рию осетин. Поручик русской армии Махамат Томаев стал не только признанным лидером освободительного движения, раз­вернувшегося в Осетии, но и показал необычайное личное му­жество. Когда поредели ряды его отряда, он занял удобную по­зицию - «Махаматы хацан» и стрелял по своему противнику без единого промаха, об этом говорили как о легенде, добавляя, что Махамат стрелял из «золотых пуль». Отдельно следует от­метить и другое: превосходный ученый, каким, несомненно, был З.Н. Ванеев, писавший о событиях весны и начала лета 1850 года в Южной Осетии, не заметил, сколь коварную и тай­ную игру затеял Воронцов с экспедицией князя Андроникова, -и не только с Андрониковым, но и с Петербургом... Однако, об этом позже...<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/08/tajjnyjj_zamysel_namestnika.html Никто так внимательно не следил за подготовкой и проведением карательной экспедиции, и никто в ней не был так заинтересо­ван, как Воронцов. Это происходило без суеты, без особой пере­писки - так, словно в Осетии происходит нечто рядовое. Экспе­дицией занимались главным образом начальник гражданского управления Закавказским краем генерал В.И. Бебутов, происхо­дивший из древней армянской фамилии, и генерал Андроников, нам хорошо известный. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Wed, 08 Aug 2007 13:38:34 +0400 Никто так внимательно не следил за подготовкой и проведением карательной экспедиции, и никто в ней не был так заинтересо­ван, как Воронцов. Это происходило без суеты, без особой пере­писки - так, словно в Осетии происходит нечто рядовое. Экспе­дицией занимались главным образом начальник гражданского управления Закавказским краем генерал В.И. Бебутов, происхо­дивший из древней армянской фамилии, и генерал Андроников, нам хорошо известный. Есть все основания думать, что ни один из них ничего не знал о подлинных целях, которые вынашивались Воронцовым, направлявшим экспедицию в Южную Осетию. Рассматривая организацию экспедиции, мы указывали лишь на за­дачу, которая имелась в виду князем Андрониковым, возглавив­шим экспедицию. Точно также воспринимал ее целый корпус тавадов, принимавших в ней участие; «независимо от... семи со­тен» из Горийского уезда в экспедиции Андроникова «была осо­бо дворянская сотня, состоявшая из князей и дворян того же уезда», командовал сотней Александр Эристов. Естественно, семью сотнями грузинской милиции и сотней дворянских легио­неров - выходцев из Горийского уезда, в состав которого входи­ла значительная территория Южной Осетии, экспедиция пони­малась как феодальный поход с надеждой, что произойдет окон­чательный раздел Южной Осетии на феодальные владения.<br /><br />Можно утвердительно судить и о том, что Воронцов, обла­давший особыми полномочиями, данными ему императором, мог выделить российские войска Андроникову, но не желал это­го и ожидал, что грузинская экспедиция при ее успехе произведет наибольший политический эффект. Это вытекало из общей стратегии, основанной на идее о тесном политическом альянсе между российскими властями и грузинской знатью, высказыва­емой наместником и ранее. Еще летом в 1846 году Воронцов призывал Николая I окончательно определиться с выяснением списков княжеских и дворянских родов, считая, что «это дело по важности своей и последствиям сильно будет содействовать сли­янию Закавказья с Россией». Об этом же значении грузинской знати, - в общем-то, ошибочно, - наместник напоминал и позже, после того, как две комиссии за 4 дня возвели в Грузии сонм тавадов в статус князей и дворян, значительно увеличив их количе­ство. О своем «сильном» стремлении возвысить представителей грузинской знати с целью «слияния Закавказья и России» Ворон­цов писал и в своих отчетах, составлявшихся им через каждые два года. Грузинская карательная экспедиция в Южную Осетию с последующим разделом ее на феодальные владения хорошо вписывалась в общую стратегию политики Воронцова в Закав­казье. Однако тайна наместника скрывалась не в этой стратегии, слишком прозрачной. Чтобы полнее ее раскрыть, вернемся к са­мой экспедиции.<br /><br />В письме генералу Бебутову от 19 июня 1850 года Воронцов высказывает свое удовлетворение тем, как проходит каратель­ная экспедиция в Осетии. «Князю Андроникову, - писал намест­ник, - ничего не остается делать, как довершить... совершенное усмирение бунтующих осетин, арестовать зачинщиков для от­сылки под строгим караулом в Тифлис, взять еще, кроме того, по своему усмотрению аманатов». Как и Андроников, наместник на­рочито нагнетает обстановку и обвиняет осетин, что «они сами на себя навлекли наказание и разорение, которое теперь тер­пят». Воронцов дает понять генералу Бебутову, что не собирает­ся с Осетией вести каких-либо переговоров. «Я, - предупрежда­ет он, - никак не позволю им (осетинам - М. Б.) посылать ко мне уже больше депутатов». Он напоминает, что ранее вел с ними пе­реговоры, просил их нести князьям Мачабели повинности, но каждый раз под разными предлогами они уклонялись от этих по­винностей. Наместник напомнил и о другом, - о том, что осети­ны подали жалобу на князей в Правительствующий Сенат и, дескать, пусть ждут решения... Действительно, осетинская крестьянская депутация еще в 1848 году в очередной раз подала в Сенат жалобу о правовой несостоятельности решения рос­сийских властей, согласно которой князьям Мачабели в Южной Осетии были предоставлены феодальные владения. Воронцов был уверен, что жалобы югоосетинских обществ, как и ранее, не будут рассмотрены. Гораздо больше уверенности у него было в успехе грузинской экспедиции Андроникова. Ответственность за экспедицию, являвшуюся «большим обременением для каз­ны» и за ее громоздкость наместник возлагал на осетин. Ключе­вой мыслью письма Воронцова к генералу Бебутову стоило счи­тать указание о том, что Андроникову «необходимо взять такие меры, чтобы впредь они (осетины -М.Б.) не могли бы повторить преступные свои замыслы и поступки». Наместник, как и Андро­ников, резко осудил полковника Золотарева, вступившего с представителем из Осетии в переговоры. Вместе с тем Ворон­цов явно не желал, чтобы с грузинской экспедицией в Осетию -с его детищем были связаны негативные впечатления, он по этой причине похвалил Золотарева за «успешную атаку». Ворон­цов превосходно понимал низкую боеспособность грузинских отрядов и разделял опасения по этому поводу самого генерала Андроникова, не решавшегося двигаться дальше Джави. Когда отряд Золотарева был укреплен российскими солдатами, имен­но он, Золотарев, взял на себя основную военную операцию на Рокском перевале и успешно ее провел. Добавим, двухтысячный грузинский отряд, кроме мародерства, ничем особенным в во­енном отношении не отличился, экспедицию вынесли на себе 250 солдат и офицеров полковника Золотарева, действия кото­рого, по словам самого наместника, служили «общей цели».<br /><br />Итак, наместник Воронцов и начальник экспедиции Андрони­ков, казалось, хорошо понимали друг друга, когда речь заходила о задаче вооруженного похода в Южную Осетию. Но был еще ге­нерал Бебутов, также занимавшийся делами экспедиции. Как начальник гражданского управления Закавказского края, по ро­ду своей деятельности он должен был знать об экспедиции все. Однако, согласно плану Воронцова, генералу Бебутову полага­лось ведать только о том, что осетины непокорны и их срочно следует покорить. Наместник не был обязан ставить в извест­ность начальника гражданского управления о том, как развива­лись события в Южной Осетии, но он подробно о них пишет сво­ему подчиненному, давая ему понять, как надо рассматривать все, что происходит в Осетии. В частности, Воронцов внушает Бебутову, что «в случае», если осетины продолжат свою борьбу и «посвятят» себя «безумию», то «Андроников имеет все способы, чтобы довершить их покорение». Не забыл при этом похвалить генералу Бебутову начальника экспедиции: «... я же, зная воен­ные качества и решимость князя Андроникова, не сомневаюсь нимало, что он все это дело скоро приведет к желаемому концу», - писал Воронцов.<br /><br />Но у наместника была еще одна тайна, в которой он не был намерен кому-либо признаться, разве что только самому импе­ратору Николаю I - и то не во всем. Но сначала приведем неболь­шую справку. В своем отчете за 1846-1848 гг. он жаловался на сложности транспортных коммуникаций, связывавших метропо­лию с Закавказьем. Еще в самом начале 40-х гг. XIX в. генерал Го­ловин приступил к строительству дороги - от Казбеги до Пасанаури по Гудамакарскому ущелью в обход Крестового перевала, трудно проходимого в зимнее время. Воронцов считал, что об­ходная дорога также была подвержена снежным лавинам, и на­ходил, что у Военно-Грузинской дороги нет серьезных коммуни­кационных перспектив. Кроме того, он указывал на недостаточ­ность для сухопутной связи с Закавказьем одной только Военно-Грузинской дороги. Об этом Воронцов писал Николаю I, сообщая ему, что «с самого приезда» на Кавказ он «занялся изысканиями совершенно другой дороги через Осетинские горы». Он имел в виду путь сообщения, пролегающий по центральной части Осе­тии и ведущий в Закавказье, ближе к его западному крылу. В свое время этой дорогой интересовался Ермолов. Но последний ориентировался на Мамисонский перевал, Воронцов же предпо­читал Рокский. Ермолову в его намерении проложить сообщение через Мамисонское ущелье воспрепятствовали осетины, опа­савшиеся, что по этой дороге будут совершаться вооруженные набеги грузинских тавадов. Что касается Воронцова, то еще в 1804 году в зимнее время в походе генерала Цицианова в Осе­тию ему довелось перейти через Рокский перевал и осмотреть местность. Наместник вспомнил, что в далеком 1804 году, до его посещения Рокского перевала, на нем, на перевале, произошли тяжелые бои, в результате которых осетинские повстанцы «пол­ностью истребили полк Рышкина». С тех пор, - писал в 1848 году Воронцов, - «во мне осталась мысль, что дорога, по коей двигал­ся полк Рышкина, была удобна в физическом отношении». Из приведенной исторической справки он заключил: «... причиною постигшего» полковника Донского полка Рышкина «несчастия были люди, а не природа». Собственно, грузинская экспедиция под командованием генерала Андроникова должна была устра­нить своей военной операцией главное препятствие для строительства дороги на Рокском перевале, т.е. истребить местных жителей, внушавших наместнику военную опасность. Именно этот замысел был для Воронцова основным, также направлен­ным на достижение его ключевой идеи - «содействовать слия­нию Закавказья с Россией». Идея об истреблении осетин, рас­положенных близ Рокского перевала, не была реализована. Экс­педиции удалось нанести поражение отряду Махамата Томаева, оказавшему сопротивление; силы были неравны, грузинские от­ряды численно превосходили осетин семикратно. Но жители пе­ребрались в горы. Остатки отряда и их руководитель Махамат Томаев ушли в подполье.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/08/neozhidannaja_razvjazka.html Когда в Тифлисе уже созрели планы проведения в Осетии широ­комасштабной карательной экспедиции грузинских войск, в Пе­тербурге развивались события, прямо противоположные тому, что затеял Воронцов. Как и в 1840 году, российское жандар­мское отделение не разделяло оценки, которой придерживался наместник в отношении политического положения, сложившего­ся в Осетии. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Wed, 08 Aug 2007 13:39:07 +0400 Когда в Тифлисе уже созрели планы проведения в Осетии широ­комасштабной карательной экспедиции грузинских войск, в Пе­тербурге развивались события, прямо противоположные тому, что затеял Воронцов. Как и в 1840 году, российское жандар­мское отделение не разделяло оценки, которой придерживался наместник в отношении политического положения, сложившего­ся в Осетии. Оно не было склонно рассматривать неповинове­ние осетинских крестьян как всеобщее восстание. По данным З.Н. Ванеева, жандармский полковник Щербачев в секретном рапорте шефу жандармов А.Ф. Орлову, известному государ­ственному деятелю России, доносил о неосновательности фео­дальных притязаний князей Мачабели в Южной Осетии. Воору­женное противостояние между князьями Грузии, с одной сторо­ны, и осетинским крестьянством - с другой, Щербачев расцени­вал как «бой на жизнь и смерть без всякой существенной поль­зы». Он также находил, что осетины - «народ добросовестный и миролюбивый», и осуждал российское командование на Кавка­зе, считая его повинным в том, что оно «этим мирным жителям дает толчок к возмущению». Полковник Щербачев, побывавший в Южной Осетии, слышал от самих крестьян заявления, что «считают за бесчестие быть рабами князей Мачабели». Суть мнения жандармского полковника в отношении противостояния грузинских князей и осетинских крестьян заключалась в том, чтобы осетинам предоставить свободу, а грузинским князьям возместить деньгами или же наделить их землями в Шемахинской губернии. Столь радикальное решение проблемы, предла­гавшееся представителем жандармского управления, казалось тем неожиданней, что сам генерал-лейтенант Орлов, шеф уп­равления, был горячим сторонником сохранения в России кре­постного права.<br /><br />Полной неожиданностью для Воронцова являлось известие, поступившее к нему от военного министра, согласно которому император Николай I резко изменил свой взгляд на притязания грузинских тавадов на южные районы Осетии. Скорее всего, пе­ремена позиции императора произошла не без влияния жандар­мского управления, отстаивавшего российскую державность и не разделявшего традиционное заигрывание российских глав­нокомандующих с грузинской феодальной знатью, неистово подбрасывавшей дрова под собственный «державный» котел. Заявление по поводу независимости Южной Осетии от князей Мачабели император сделал в 1850 году, в ходе еще не завер­шившейся грузинской карательной экспедиции в Осетии. Оно не оставляло никаких надежд ни грузинским князьям, ожидавшим в Осетии получить новые владения, ни Воронцову, так надеявше­муся на прочный политический альянс с тавадами, ни Прави­тельствующему Сенату, затянувшему решение вопроса о Южной Осетии. Слишком категорично звучали императорские слова о том, «что каково-бы ни было решение высших судебных мест, трудно будет признать и провести в действие таковое в пользу Мачабели, так как опытом дознано, что горные осетины не будут без употребления военной силы исполнять следующей от них повинности». Судя по всему, именно в этих словах военный ми­нистр передал решение императора наместнику. Воронцов не мог возражать императору, однако он не скрывал своего несог­ласия с мнением Николая I.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/09/voroncov_ot_praktiki_k_ustojjchivojj_rossijjskojj_tradicii.html Наместник Кавказа проблему Южной Осетии или же спор, про­исходивший между грузинской знатью и осетинским крестьян­ством, знал не хуже сенаторов, заседавших в далеком Петербур­ге. Воронцов был сведущ в тонкостях острого грузино-осетинс­кого социального конфликта. Он, например, в отличие от многих других, понимал, что не только Мачабели и Эристави, но и абсо­лютное большинство грузинской знати, находившейся до присо­единения к России в системе персидского феодализма, «владе­ло» землями и крестьянами как вали, но никогда не являлось их собственниками. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Thu, 09 Aug 2007 10:56:01 +0400 Наместник Кавказа проблему Южной Осетии или же спор, про­исходивший между грузинской знатью и осетинским крестьян­ством, знал не хуже сенаторов, заседавших в далеком Петербур­ге. Воронцов был сведущ в тонкостях острого грузино-осетинс­кого социального конфликта. Он, например, в отличие от многих других, понимал, что не только Мачабели и Эристави, но и абсо­лютное большинство грузинской знати, находившейся до присо­единения к России в системе персидского феодализма, «владе­ло» землями и крестьянами как вали, но никогда не являлось их собственниками. Но наместника интересовало не социальное существо вопроса, а такой политический его аспект, как то, что выгоднее России - отстаивание интересов грузинской знати или же защита справедливых требований обездоленных и угнетен­ных осетин, доведенных до крайнего положения. Наместник, стремившийся к тесному союзу с грузинской знатью, долгими годами службы в Тифлисе социально вросший в тавадскую сре­ду грузинского общества, был, естественно, «патриотом» Гру­зии, во имя которой готов был разрушить и сжечь десятки таких же незащищенных стран, как Осетия.<br /><br />Решение Сената, исповедовавшего несколько иные принци­пы, застало Воронцова в Елизаветграде. Он был потрясен по­зицией Сената, не стал ждать и тут же, в дороге, поспешил нап­равить в жанре депеши уведомление Николаю I по поводу сво­его мнения по осетино-грузинскому конфликту. Воронцов не скрывал своих эмоций. Первая и ключевая фраза, полная поли­тических эмоций, содержала и пафос, и существо его позиций: «... одна из здешних княжеских фамилий, - писал он, - многие лица которой всегда служили усердно и верно, проливали в бо­ях кровь» в «последнем полустолетии и теперь таким же обра­зом служат, лишены совершенно всего своего состояния, сос­тоящего из около 2000 дворов крестьян, живущих в семи ущельях Осетии», Воронцову хорошо было известно об участии князей Мачабели в заговоре 1832 года против России. Он знал также о нежелании грузинских политических сил участвовать на стороне России в войне с Ираном и Турцией в конце первой трети XIX века. Но наместника эти факты не смущали, когда он подчеркивал «усердную и верную» службу князей Мачабели «во имя России». Понятно, что наместник был глух, когда к нему об­ращались осетины и в отчаянии писали, что они вконец обни­щали, с них князья требуют «60-50-40 рублей серебром», «тог­да как мы не имели дневного куска хлеба, а употребляли траву», «вроде скота»; крестьяне, окончательно потеряв надежду на помощь, просили российские власти: «... умоляем вас - дайте нам, бедным осетинам, начальническое сохранение, тем более потому, что мы христиане, созданы рукою божью, а не скоты». В обращениях они, вконец уставшие от помещичьего разбоя гру­зинских тавадов, писали: «... в поклонении головою, воззрите, воззрите оком вашим, милостивый отец». Это было криком ду­ши. Но так называемый «отец», к которому писали крестьяне, был занят грузинскими тавадами. Наместник спешил убедить Николая I, что «князья Мачабеловы, ... лишаясь права каких-ли­бо повинностей от крестьян в местах горных и диких», будут «приведены ... таковым решением в совершенную нищету». В письме Воронцова рефреном проходил стержневой подтекст -осетины, живущие «в местах горных и диких», должны быть под господством «цивилизованных грузин» - и это являлось в поли­тической идеологии российских властей самым опасным не только для соседствовавших с Грузией народов, но и для самой России. С поразительной и необычайной последовательностью целому народу, в особенности его господствовавшему слою, внушалась идеология национального превосходства над други­ми народами. Опасаясь, что Мачабели, Эристави, Аваловы и другие грузинские феодалы обнищают, если освободить осе­тинское крестьянство от феодального произвола, у российской администрации не возникал вопрос - нельзя ли грузинских тава-дов вернуть в Грузию и предоставить им в ней широкие привиле­гии... На самом деле речь шла не о том, чго не было никакого другого варианта решения проблемы феодальных привилегий, кроме как в Осетии, сельскохозяйственных ресурсов которой едва хватало на прокормление самого осетинского народа, но с точки зрения тавадской идеологии, в свое время сформировав­шейся в условиях персидского господства, престижно было яв­ляться феодалом-валием в собственной стране, вдвойне прес­тижнее - господство в чужой стране. Но дело заключалось не в одном только престиже. Разбойный по своему существу грузин­ский феодализм имел традиционно «лучшие условия» за преде­лами Грузии, нежели в своей собственной стране. Именно эта сторона вопроса, пожалуй, больше всего привлекала грузинских феодалов, настойчиво добивавшихся получения в Осетии прав на феодальное владение.<br /><br />Но вернемся к письму Воронцова, которое он спешно сочи­нял для императора. Решение департамента Сената, согласно которому осетины освободились от феодальной зависимости князей Мачабели, наместник находил «непонятным». Опаса­ясь, что оно останется неизменным, Воронцов сообщает о на­мерении князей Мачабели «просить высочайшего разрешения о пересмотре» «Заключения департамента Сената» «в общем собрании Сената». Он явно пытался оказать через императора давление на Сенат и добиться у него нового решения в пользу тавадов: «... князья Мачабели имеют полную надежду, что дело будет передано в общее собрание Сената и решено в их поль­зу», - писал наместник. Чтобы окончательно убедить Николая I в правоте своей позиции и доказать, что у князей Мачабели есть феодальные права на собственность в Осетии, Воронцов категорично утверждал, что «совершенно доказано по доку­ментам и по историческим фактам, что осетины, о которых идет спор, явно принадлежали по крепостному праву Мачабе-ловым». Вместе с тем наместник признавал, что осетины, «пользуясь неприступностью своих жилищ», «весьма редко... платили помещикам должные повинности», «беспрестанно бо­лее или менее бунтовали» «против помещиков». Не упустил и случая сказать - осетины «бунтовали» и «против правитель­ства» России. На это был сделан особый акцент. Развивая его, Воронцов еще раз посвятил императора в события 1850 года, преподнося вторжение в тот год грузинских вооруженных сил в Южную Осетию как вызванное крупным антироссийским вос­станием осетин. Воронцов также вспомнил, как в 1804 году по­терпел поражение от осетин на Рокском перевале Рышкин полк. Этот факт для него был особенно важен, поскольку (воп­реки мнению жандармского управления) им он оправдывал жестокие меры, предпринятые наместником в отношении местных жителей, направляя к ним вооруженные отряды гру­зин. Он не скрывал свою месть за уничтожение Рышкина пол­ка, - о ней наместник часто вспоминал, даже в такой день, как при вступлении в должность наместника Кавказа. Нарочитость освещения событий на Рокском перевале в 1850 году пресле­довала одну единственную цель - показать грузинских тавадов как «усердных» и «верных» России и преподнести на этом фо­не осетин в роли варваров, «склонных к разбоям». При этом ни разу Воронцов не вспомнил о грузинских царевичах и тавадах, на протяжении всей первой трети XIX века занятых антирос­сийской деятельностью не только в Грузии, но и на всем Кавка­зе, в Персии и Турции. В письме не нашлось места и для Осе­тии, которая, ведя непримиримую борьбу с грузинскими фео­далами, постоянно подчеркивала свою верноподданность России и искала у нее военно-политической защиты.<br /><br />Современники, хорошо знавшие Воронцова и многие годы работавшие с ним, называли его «генералом иезуитского орде­на». Письмо его по поводу князей Мачабеловых и их притязаний было составлено по принципам этого ордена. Тем не менее сто­ит учесть, что наместник, старавшийся в эти недели не бывать в Тифлисе, постоянно находился под ожесточенным давлением грузинских тавадов. В письме к императору он дважды указыва­ет на то, как к нему обращались князья Мачабели, узнав о «губи­тельном для них решении». Тавады приезжали к наместнику и в Боржоми, куда подался он, понимая, сколь непросто было всту­пать в дискуссию не только с департаментом Сената, но, в опреде­ленной мере, и с императором, первым предложившим освобож­дение осетин от грузинских феодалов. Выдержать атаку послед­них, очевидно, было настолько непросто, что после боржомской встречи Воронцов, помня, к каким последствиям привела попытка вот так же лишить Эристави владельческих прав в Южной Осетии, писал Николаю I: «Я совершенно уверился, что законные права князей Мачабеловых совершенно неоспоримы и что они основа­ны, кроме глубокой давности, на ясных документах»... Несмотря на эту уверенность, Воронцов, в конце концов, был вынужден приз­нать, что освобождением осетин от Мачабеловых последние, «хотя получат немного, но, по крайней мере, будут знать, что... от­выкнут от положения и теперешнего, и прежних лет, по которому они только насильственною мерою и вооруженною рукою получа­ли какой-нибудь доход или вовсе никогда не получали».<br /><br />Перейдя к конкретным предложениям по осетино-грузинскому противостоянию, Воронцов сформулировал три основных по­ложения: «1. Заключить с князьями Мачабеловыми сделку, по ко­торой взамен всех прав» в 6-ти осетинских ущельях - Джавском, Урсджварском, Кешельтском, Зругском, Рукском и Кемультском «назначить им потомственный пансион в 6000 рублей серебром в год». В отличие от четвертого департамента Сената наместник подчеркнуто избегал признания за осетинами независимости. Эту сторону вопроса он освещал как освобождение от крепост­ного права; 2. Князья Мачабеловы получали в шести осетинских ущельях Южной Осетии право собственности на землю. В своей формулировке наместник вместо слова «получали» употреблял слово «остаются», подчеркивая тем самым, что и ранее Мачабе­ловы будто имели феодальную собственность на землю. На этих же землях осетинам разрешалось жить, но за пользование ими они были обязаны отдавать князьям десятую часть урожая; 3. «Затем прекратить все спорные дела князей Мачабеловых с по­мянутыми выше осетинами».<br /><br />Судя по переписке, наместник знал, что 6 тысяч рублей, зна­чительно превышавшие обычные доходы князей, выплачивали последним за счет повинностей, которые обязаны были нести осетины, становившиеся «казенными». Представленный Ворон­цовым проект, по которому осетинские крестьяне частью пере­давались в «казенные», вопрос о взаимоотношениях грузинских князей и осетинских крестьян сводил к политическому примитиву, согласно которому Мачабеловы получали пансион «взамен прав их на крепостное владение осетинами».<br /><br />Точно таким же был проект Кавказского комитета, в виде «Предписания» направленный наместнику. На мнение Кавказс­кого комитета отреагировал Николай I, спросив: «... нет ли еще и других родов (княжеских - М. Б.)} коим потребоваться может подобное же вознаграждение». Уточним: на момент, когда об­суждалось дело Мачабеловых, «освобождение от крепостного права» уже состоялось для осетин, прикрепленных в свое время российскими властями к полковнику князю Авалову.<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div> http://iratta.com/2007/08/09/postanovlenie_senata.html Воронцов, как и грузинские тавады, занимавшие высокие го­сударственные должности, не сомневался, что общее собрание Правительствующего Сената отменит решение четвертого де­партамента, принятого еще в январе 1851 года. Осенью 1852 го­да Сенат вернулся к слушанию «по делу осетин». Сенат подтвер­дил, что ранее, еще летом 1851 года, его расширенное Заседа­ние обсудило решение четвертого сенатского департамента и утвердило его в виде Постановления. Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отн. 00mN1ck Thu, 09 Aug 2007 10:56:40 +0400 Воронцов, как и грузинские тавады, занимавшие высокие го­сударственные должности, не сомневался, что общее собрание Правительствующего Сената отменит решение четвертого де­партамента, принятого еще в январе 1851 года. Осенью 1852 го­да Сенат вернулся к слушанию «по делу осетин». Сенат подтвер­дил, что ранее, еще летом 1851 года, его расширенное Заседа­ние обсудило решение четвертого сенатского департамента и утвердило его в виде Постановления. Его получили Тифлисская палата уголовного и гражданского суда и Горийский уездный суд, решения которых по поводу крепостной зависимости осе­тин от князей Мачабеловых были признаны неправомерными и подлежали отмене. 12 сентября 1852 года Правительствующий Сенат вновь подтвердил предыдущую процедуру прохождения «дела об отыскании свободы» и отказа князьям Мачабеловым в домогательстве о признании крепостного права над осетина­ми». Одновременно было принято распоряжение о том, чтобы Постановление Сената направить Горийскому уездному суду. Собственно, Сенат своим постановлением ограничивал себя от более расширительного толкования правовых деталей, касав­шихся отношений грузинских князей с осетинами, поскольку еще 8 июня 1852 года последовал указ Николая I, также не приз­нававшего за князьями крепостного права над крестьянами; в указе императора, составленном на основе проекта Воронцова, были смягчены формулировки - так, чтобы учесть и позицию Се­ната. Этим объяснялось появление инструкции наместника, по которой на местные российские власти «возлагалось привести в исполнение высочайшее повеление об освобождении осетин 7 ущелий из зависимости князей Мачабеловых».<br /><br /><b>"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.</b><br /><br /><div align="right"><i>при использовании материалов сайта, гиперссылка <b>обязательна</b></i></div>